Анна Малышева – Потерявшая имя (страница 36)

Меньше всего Федору Васильевичу, сидевшему перед пылающим камином, хотелось сейчас вспоминать о пожаре. После вчерашнего вечера у Белозерского граф еще больше осложнил свое положение застольной гневной речью, однако терять-то было особенно нечего. Москва никогда не простит ему ни пожара, ни афишек… ни прочего. И ведь как все хорошо начиналось! Москвичи искренне обрадовались его назначению. Его хорошо знали в Первопрестольной. Правда, он всегда слыл краснобаем и легкомысленным весельчаком, но зато был «своим», не «пришлым», назначенным из Петербурга. А в июле двенадцатого года, когда император посетил Белокаменную, Ростопчин произнес такую патриотическую речь, что даже самые черствые толстосумы, сроду не подавшие нищему пятака, прослезились и бросились делать пожертвования для армии. И какие пожертвования! Реки денег, миллионы за миллионами! Нигде в России, да и во всей Европе не было скоплено и спрятано по сундукам такого богатства, как в Москве. У Его Величества ввиду этих несметных капиталов закружилась голова, он не удержался и, забыв старую неприязнь, расцеловал графа на глазах у всего честного народа. «Такой милости он даже меня не удостаивал, поздравляю, — с деланной улыбкой прошептал на ухо Ростопчину граф Алексей Андреевич Аракчеев, царский любимец, — а уж я-то служу ему с начала царствования». Но еще больше бесился Аракчеев, когда император заперся с губернатором в его кабинете для приватной беседы. О чем они говорили? Федор Васильевич мог бы припомнить каждое слово. Речь шла о московском ополчении и о том, как не допустить в городе паники. О возможном проникновении шпионов, о том, чтобы обратить особое внимание на иностранцев, а также на своих мартинистов да масонов. Наконец граф задал государю вопрос, который давно его мучил: «А если, не приведи господь, враг захватит город? Что делать с Москвой? Сжечь?» Когда французы вошли в Варшаву, он приказал сжечь свой варшавский дом и мечтал тогда, что хорошо бы уничтожить весь город. Услышав прямой вопрос, Его Величество замешкался, заерзал на стуле, словно не находя на нем места для своих женственных полных ляжек, и совершенно по-детски засопел коротеньким носом. Его голубые глаза увлажнились и еще больше поголубели, приобретя в тот миг выражение слащаво легкомысленное и невыносимо лживое. Взглянув в них, Ростопчин проникся самыми дурными предчувствиями, даже еще не услышав ответа. «Мы никогда этого не допустим, граф, — произнес наконец император доверительным, почти интимным тоном, — враг не войдет в Москву…» И еще он тогда умолял государя, чтобы тот назначил главнокомандующим Кутузова. Где это видано, чтобы какой-то шотландец вел русскую армию к победе?! За Кутузова просило все московское дворянство, и Федор Васильевич выполнял его волю. Как раз накануне он получил письмо от князя Багратиона, который ругал Барклая-де-Толли последними словами: «Подлец, мерзавец, тварь… генерал не то что плохой, дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего Отечества!» Ростопчин мало разбирался в военной науке, где ему было знать, что неистовый Багратион ничего не смыслит в стратегии и что путь заманивания противника в глубь страны был единственно верным в отношении Великой армии. Но… как далеко можно было отступать? Многие гвардейские офицеры справедливо полагали: если бы Барклай-де-Толли дал сражение у Царева-Займища, как наметил, то, возможно, Москва и спаслась бы. Прямой угрозы для нее еще не предвиделось, позиция была благоприятная, и по численности войска к тому времени почти сравнялись. Но назначенный на место главнокомандующего Кутузов обратился к солдатам с известной речью, начинающейся весьма мажорно: «Как можно отступать с такими молодцами!», и в тот же день приказал отступать дальше… «Хорош и сей гусь, который назван князем и вождем! — пишет Багратион московскому губернатору о Кутузове. — Если особенного повеления он не имеет, чтобы наступать, я вас уверяю, что тоже приведет Наполеона к вам, как и Барклай…» И в другом письме жалуется Ростопчину уже с Бородинского поля: «Руки связаны, как прежде, так и теперь». Если бы битва у Царева-Займища состоялась и француз был остановлен, то вся слава досталась бы Барклаю, а тщеславный фельдмаршал не вынес бы этого. Никто не мог сказать, где армия перешла критическую черту, далее которой нельзя было делать ни шагу, все опомнились, лишь когда русские войска дошли, пятясь, до самой Москвы. «Разбить он меня может, — любил говаривать о Наполеоне Михайло Илларионович, — но обмануть — никогда!» Сам же Кутузов обманул не только корсиканца, но и Ростопчина, и москвичей, и собственных солдат, и даже Государя императора, возвестив о поражении при Бородине как о победе.

Федор Васильевич был сильно разочарован действиями Кутузова. К тому же многие решения и промахи фельдмаршала приписывали теперь ему, губернатору московскому. Безгранично веря «этой хитрой бестии», Ростопчин заверял москвичей, что Москву не сдадут, и клеймил позором тех, кто покидал столицу. Отступая от Бородина к Москве, фельдмаршал продолжал настаивать на том, что намерен дать сражение для «спасения Москвы». Он сообщил ему о сдаче города слишком поздно, у губернатора на сборы оставалась только ночь да еще полдня. А кто, кто не вывез из Кремля шестьсот старинных боевых знамен, оставив их на поругание врагу? Позор, какого никогда еще не знала земля русская! Но проклинают за все московского губернатора, а Кутузов нынче — герой!

Граф, сидя в кресле перед камином, схватился за голову и тихо застонал, словно от жестокого приступа мигрени.

Екатерина Петровна, зная, какие тяжкие думы одолевают супруга, даже не появилась в это утро ему на глаза и дочерей с обычным утренним приветом к отцу не пустила. Вместо них умная женщина подослала к мужу Гордея, старого казака, жившего у Ростопчиных много лет в услужении. Гордею разрешалось ходить по дому в полной казачьей амуниции и даже в шапке, которая составляла особую гордость старика. Была она черная, соболья, оторочена красным лисьим мехом, с длинным хвостом, свисающим сзади. Шапке Гордеевой было без малого лет тридцать, побывала она с хозяином в разных переделках, но все еще выглядела лихо, и старик необыкновенно ею дорожил. Казак даже выдумал сказку про то, как ему эту шапку «на счастье» подарил Емелька Пугачев, едучи брать Казань. Сказка являлась сказкой в полном смысле, потому что во время страшного разбойничьего бунта Гордей безотлучно и благополучно жил в Петербурге и ни при каких обстоятельствах не мог встретиться с Пугачевым.

Старик осторожно, на цыпочках подошел к хозяину, но тот, горестно уставившись в камин, не заметил его появления. Тогда казак шумно кашлянул в кулак и тут же, как бы извиняясь, разгладил согнутым пальцем пышные седые усы.

— Ты, Гордей? — едва повернул к нему голову граф. — Чего тебе, старина?

— Ваше Высокоблагородие, не желаете ли лисий хвост задрать? — лукаво улыбнулся тот.

И Федор Васильевич впервые за последние дни улыбнулся. «Задрать лисий хвост» — то была любимая его забава, придуманная еще в молодости. Заключалась она в том, чтобы схватить на бегу зубами Гордееву шапку за лисий хвост. Участвовали в ней, как правило, все слуги и дворовые люди, а для шапки граф находил самые труднодоступные места. Удалец получал от хозяина целковый и стопку водки или травника.

— Ну-ка, положи на каминную полку! — подмигнул Федор Васильевич старому казаку.

— Не загорится? — почесал седой затылок Гордей.

Раньше для забавы выбирались в основном комоды да бюро, то есть предметы деревянные, которые, впрочем, тоже приносили ростопчинской челяди урожай синяков, расквашенных носов и выбитых зубов. Гости графа при виде его вечно избитых слуг подозревали хозяина в прямом рукоприкладстве и зверской жестокости. Однако избрать для игры мраморную полку камина, украшенную позолоченной решеткой в виде воинственных амуров с луками и стрелами, было в самом деле жестоко. Неудачное столкновение с этими деталями декора грозило не только выколотым глазом, но и смертельной раной.

— А хоть бы и загорелась! — в обезьяньих глазах графа запрыгали озорные огоньки. — Тебе чего? Новую сошьем!

Гордей лишь вздохнул. С годами старик начал верить в собственное нелепое вранье, подобно прочим людям, всю жизнь сочиняющим сказки для своих ближних. Нелегко ему было расстаться с шапкой, подаренной «самим Пугачевым»!

— Клади прямо над очагом! — настаивал губернатор, и старый казак со вздохом повиновался.

Вскоре была собрана вся дворня мужского пола. Слуги толпились в дверях гостиной и с опаской поглядывали на камин, где красовалась Гордеева шапка. Федор Васильевич по обыкновению обратился к ним с речью.

— Ну что, молодцы, готовы задрать лисий хвост? — начал он задорно. — Да, задача нынче не то, что раньше — весьма многотрудная! Прежде были цветочки, нынче — ягодки! Но как говорил наш великий Суворов: «Трудно в учении, легко в бою!» Вам ли, псы мои верные, бояться лисьего хвоста?

«Верные псы» угрюмо взирали на барина. В душе все они ненавидели мучительную забаву, однако получить целковый и опрокинуть стопку водки хотелось каждому. Словно подслушав их мысли, граф продолжал:

— Нынче и награда другая! Не один целковый, а целых два жалую удальцу, и не стопку водки, а штоф!