Анна Малышева – Посланница судьбы (страница 17)

За переборкой расположились слуги Евгения и Татьяны. Вилим и Бетти, долговязые, рыжие, востроносые, очень походили на брата с сестрой. Это было неудивительно, если учесть, что Вилим (или Вильгельм) был незаконным сыном крепостной девки, которая прижила его от немца-учителя, а Бетти (или Элизабет) происходила из Манчестера, из семьи старшего приказчика крупного торговца мануфактурой. Возможно, их воинственные германские предки некогда и состояли в родственных отношениях…

– Что это ваши прекрасные глазки все на мокром месте? – приосанившись, начал светскую застольную беседу камердинер графа. С девицами он всегда держался развязно.

Выпуклые «рачьи» глаза прекрасной англичанки, красноватые от природы, сейчас были совершенно красны от пролитых слез. Она то и дело подносила к ним платок.

– Как же мне не платч, – отвечала англичанка, плохо говорившая по-русски, – если май леди дэн и нотч рыдай?

Она старалась не смотреть прямо на Вилима, держалась прямо, словно ее костлявая спина была прибинтована к доске, и почти ничего не ела.

– Зря, между прочим, не кушаете, – заметил жизнелюбивый Вилим, – неизвестно, что вас там ждет впереди. Уж если вы с барышней насовсем бежали из Питера и этаким вот тайным манером, даже и без багажа, хотите ехать за моим господином до Москвы, а там – до нашей владимирской деревни, то – ууу… Наголодаетесь еще в дороге!

– Май леди так решил! – гордо заявила Бетти. – Она хочет, чтобы все было, как у других декабрист!

Вилим поперхнулся и зажал рот салфеткой, изумленно глядя на англичанку, которая тем временем с подозрением разглядывала лежавший перед ней на тарелке кусок тушеного мяса.

– Значит, вот как… – пробормотал слуга, снова берясь за вилку и нож, чтобы вступить в сражение с жилистым трактирным жарким. – А деньги-то на дорогу у вашей госпожи есть?

– У леди деньги мало! У мэня йэст май сэлори… Май жалованье… Тоже мало… – смущаясь, призналась Бетти.

– Вы будете тратить свое жалованье на госпожу? – удивился Вилим, до сей поры имевший весьма низкое мнение о великодушии прислуги женского пола. Дитя людской, он был слишком хорошо знаком с ее нравами и обычаями. Вилим знал сотню способов обокрасть своего господина, но, к чести его надобно признать, ни разу не воспользовался ни одним из них.

– Йес, – гордо заявила служанка, – я буду давайт кушать май леди, даже если я сам умирайт голодны смертч. Так!

И Бетти храбро принялась за еду.

Услышав это, молодой камердинер графа проникся уважением к англичанке, над которой раньше посмеивался и про себя называл «жердью». Он вспомнил, как в марте четырнадцатого года при осаде Парижа рискуя жизнью, вытаскивал тяжелораненого барина из-под обломков рухнувшего здания. В тот миг он тоже не думал о себе и не слышал, как рядом свистели пули.

Тем временем за соседним столом шла не менее увлекательная беседа, которая также мешала ее участникам отдавать должное гастрономическим чудесам дешевого придорожного трактира.

– Вот увидите, когда вы вернетесь домой, ваш папенька уже по-другому на все посмотрит, – убеждал Татьяну Евгений. – Ну, а ваша маменька всегда была разумной женщиной…

– Но только не в последнее время, – с тяжелым вздохом заключила девушка и грустно добавила: – Мне кажется, что у меня больше нет семьи…

– Не надо так отчаиваться! – продолжал уговаривать ее граф. – Только представьте: я пришлю вам в Петербург приглашение на Рождество, и вы с вашими домочадцами приедете к нам в деревню. По снегу, в теплых санях, все вместе, без всякой вражды, без ссор!

– А я, в свою очередь, выступлю миротворцем между вашим папенькой и дядей, – вставил Савельев, снова подмигнув Евгению, – и вообще берусь подготовить господина сенатора к неизбежной развязке.

– Вы оба сейчас говорите глупости! – вспылила девушка. – Отец никогда не согласится на этот брак…

– Вы не можете этого знать наверняка, – возражал Дмитрий Антонович, – под грузом обстоятельств человек иной раз меняет свои самые твердые и незыблемые решения.

– Хорошо. В таком случае поставьте себя на место моего дорогого папеньки-сенатора, – неожиданно предложила Татьяна. – После всего, что случилось, вы бы дали своей дочери согласие на брак с декабристом? Чтобы она уехала от вас за тридевять земель?

За столом установилась тишина, Татьяна и Евгений выжидающе смотрели на статского советника, будто от его следующих слов зависело их будущее.

– Если бы у меня была взрослая дочь… – протянул Савельев после затянувшейся паузы, глядя куда-то в сторону, – во всяком случае, я не стал бы чинить препятствия ее любви… – Помедлив немного, он добавил: – Даже если бы избранником моей дочери был государственный преступник.

По всему было видно, как нелегко дались чиновнику Третьего отделения эти крамольные слова.

– Даю тебе честное слово, Савельев, что я не поставлю в известность твое жандармское начальство об этом разговоре, – на этот раз без всякой иронии произнес Евгений.

– Вы оказались намного человечнее, чем я о вас думала! Мой отец никогда, никогда в жизни бы так не сказал! Вы – молодец! – взволнованно призналась статскому советнику Татьяна, скорая как на осуждение, так и на восхищение.

Она впервые посмотрела Дмитрию Антоновичу прямо в глаза. До этого лицо жандарма ее не интересовало, она отметила лишь пересекавший щеку уродливый шрам, и этого было достаточно, чтобы проникнуться к Савельеву еще большей неприязнью. Теперь же, избавившись от предубеждения против этого человека, Татьяна разглядела в глубоком, задумчивом взгляде Савельева страдание, какую-то неутихшую боль, которую не сумел скрыть от своих собеседников этот могущественный, облеченный властью человек. Но в следующий миг, взяв себя в руки, статский советник уже смотрел на влюбленных с покровительственным видом, как добрый, но строгий отец на проказливых детей.

– Я вижу, что решение ваше твердо, Татьяна Павловна, вы доказали это своей готовностью принести жертвы, которых от вас не посмеют принять! Я лично берусь подготовить вашего папеньку к предстоящей помолвке, – серьезно обратился к девушке Савельев. – Вот как только управлюсь с делами в Москве и вернусь в Петербург, первый же визит нанесу господину сенатору. Даю вам слово офицера! А вы, в свою очередь, должны пообещать мне, что немедленно возвратитесь домой и больше не будете нас преследовать, подвергая себя множеству опасностей и неудобств… Все можно устроить совершенно цивилизованно, без кровавых страстей!

– И не подумаю возвращаться! – дерзко перебила его Татьяна, вспыхнув, как маков цвет. – Не смейте мне указывать, вы мне не отец!

Статский советник покачал головой и заметил Евгению с усмешкой:

– Смотри, брат Шувалов, как бы тебе не сгореть дотла от эдакого огня!

– Дорогая, – нежно взял ее руку граф, – не надо ссориться с господином статским советником. Он искренне хочет нам помочь и желает только добра.

Татьяна взглянула ему в лицо, пожала плечами и вдруг закрыла ладонями лицо, склонилась на грудь к Евгению и разрыдалась. Услышав из-за перегородки звук рыданий, Бетти бросила вилку и расплакалась тоже, словно между слезными железами госпожи и служанки существовала невидимая мистическая связь. Вилим из уважения к чувствам горничной даже перестал жевать.

– Пойду, узнаю насчет лошадей, – с этими словами Дмитрий Антонович поспешно ретировался. По всему было видно, что он не на шутку взволнован и растроган.

Через полчаса казенная карета была готова. За нею порожняком должна была следовать карета Шувалова с Вилимом на облучке, та самая, на которой Евгений нелегально прибыл из владимирской деревни в Петербург. Наемная карета, впопыхах нанятая Бетти для бегства с Татьяной, представляла собой не что иное, как старую развалюху, чьи славные подвиги и дальние путешествия остались в далеком прошлом. Она еще не была готова. Возница, нерасторопный мужичонка с красным носом выпивохи, переминаясь с ноги на ногу, отвесил несколько поклонов подряд господам, когда те выходили из станционного трактира, а потом обратился к молодой княгине:

– Полагается мне, барыня добрая, деньжат с вашей милости получить на починку оси. Экипаж деликатный, городской, а ваша милость сорвали меня с биржи да приказали ехать незнамо куда… Того гляди – развалимся по дороге!

– Ну-ка, дай гляну на твою развалюху! – Савельев направился к сооружению, которое извозчик имел наглость именовать каретой. Мужичонка следовал за ним вприпрыжку, окрыляемый надеждой получить «на водку», все время пытаясь обогнать статского советника и на ходу жалуясь ему на трудную долю петербургского извозчика.

– Да знаю я вашего брата! – отмахивался от него, как от назойливой мухи, Дмитрий Антонович. – У вас у всех трудная доля, когда денег на опохмелку не хватает!

Осмотрев оси и колеса, Савельев пришел к неутешительному выводу.

– Н-да, действительно, раритет… Небось, еще при государе Павле Петровиче был изготовлен! На такой колымаге далеко не уедешь! Ваша невеста, граф, в опасности, – заявил он Шувалову, – и вряд ли доедет на этом чудовище обратно до Санкт-Петербурга.

– Так пусть берет мою карету! – тут же нашел выход Евгений. – Я все равно еду с вами, в казенной.

– Так-то оно так, – согласился статский советник, – а в каком экипаже, скажите на милость, я вас отправлю в деревню? Ведь мы расстанемся, даже не доехав до Москвы? Вы отправляетесь в свою ссылку, я – в столицу…