Анна Малышева – Отверженная невеста (страница 70)

— Я вернулся на родину, чтобы здесь умереть! — кричал он, не слыша собственного голоса, и бил себя кулаком в грудь. — Никогда зла не умышлял против родины моей, — произносил он с пафосом, словно декламировал оду Державина. — Боже упаси, предать землю, что породила и вскормила тебя! Это все равно что отречься от матери!..

— Скотина! Все лжет! — был убежден Бенкендорф, когда Савельев доложил ему о плачевных результатах первого допроса. — Притворяется глухим, чтобы сорвать допрос! Я эту бестию хорошо знаю! Докторам его покажите!

Однако доктора подтвердили, что Обольянинов наполовину оглох, и более того, высказали мнение, что подследственный нуждается в срочной госпитализации, потому что у него временами отнимаются ноги.

— Отнимаются, как на допрос вызывают, — усмехался шеф жандармов. Он считал, что старому, опытному шпиону ничего не стоило обвести вокруг пальца докторов. — И еще, — напутствовал Бенкендорф статского советника, — позаботьтесь о том, чтобы Обольянинов не узнал о смерти дочери. А не то прикинется убитым горем отцом, для него это лишь отличный повод для симуляции.

Во время второго допроса, когда Дмитрий Антонович напомнил графу о делах семнадцатилетней давности и об убийстве барона Гольца, тот, до сей поры не назвавший ни единого имени, неожиданно вскричал:

— Это князь Белозерский во всем виноват! Он убил Гольца, чтобы не отдавать ему картежный долг! Он и меня хотел отравить! Вот кто настоящий преступник! Арестуйте его!

Обольянинов нешуточно разволновался, вены вздулись у него на висках, а лицо стало багрово-красным. Он боком повалился на пол и забился в судорогах. Тотчас были вызваны надзиратели и тюремный врач. Графа снесли в камеру. С помощью нюхательной соли и нескольких кровопусканий доктор привел его в чувство, и граф сразу попросил перо и бумагу, чтобы составить завещание.

— Не верю старому лису, — продолжал стоять на своем Бенкендорф, хотя Савельев клялся, что припадок, случившийся с подследственным, был настоящим, и его невозможно подделать. — Шпионы — великие мастера разыгрывать спектакли. Пройдоха Обольянинов издевается над вами, водит за нос. Но за мой нос ему не ухватиться! Завтра я лично его допрошу, он уж не выкрутится…

Однако граф Семен Андреевич умудрился вывернуться и тут, правда, весьма радикальным способом. Он тихо скончался ночью в тюремной камере, без медицинской помощи, без отпущения грехов. Но и мертвому шпиону начальник Третьего отделения не верил.

— Значит, граф все же узнал о смерти дочери и принял яд, — заявил он. — Обратите внимание, в завещании, которое плут составил, дочь вообще не упоминается.

Граф завещал все свое движимое и недвижимое имущество бенедиктинскому монастырю в окрестностях Генуи, и аббата, настоятеля монастыря, сделал своим душеприказчиком.

— Обольянинов не из тех людей, что сводят счеты с жизнью добровольно, — возражал Савельев.

— В таком случае дело еще хуже. Его отравили. Обыщите камеру!

Когда обыск не дал никаких результатов, Бенкендорф сказал:

— Нужен опытный доктор, который сможет профессионально провести вскрытие. У вас есть такой на примете?

— Как же! Доктор Цвингель Иннокентий Карлович, — не задумываясь, ответил Дмитрий Антонович.

— Отвезите труп к нему!

И вот по прихоти судьбы-шутницы тело графа Обольянинова оказалось на том же столе, где еще недавно лежали останки барона Гольца, обнаруженные в болоте старого ельника. Александр Христофорович лично прибыл в анатомический театр, хотя обычно манкировал подобными зрелищами.

— Смерть наступила как результат кровоизлияния в мозг, — вынес окончательный вердикт Цвингель.

— Что послужило причиной кровоизлияния? — хотел знать шеф жандармов.

— Удар, нанесенный в правое ухо, — уверенно предположил доктор. — Там большая гематома и перебиты барабанные перепонки…

— Это, по всей видимости, я не рассчитал удара, — признался Савельев. — Увидел Нахрапцева в луже крови, ну и… Как я на месте не убил тогда графа, не понимаю…

Бенкендорф пристально смотрел на подчиненного, а статский советник виновато опустил глаза. Далеко идущие планы шефа жандармов относительно графа и его дочери окончательно рухнули. Игра была проиграна, еще даже не начавшись, и они оба, начальник и подчиненный, оказались не на высоте. Александр Христофорович сухо поблагодарил доктора и, бросив прощальный взгляд на раскроенный череп Обольянинова, вышел из комнаты.

Савельев продолжал стоять с потупленной головой, как в детстве, когда его ставили в угол за провинность. Статского советника вывел из ступора ласковый голос Иннокентия Карловича.

— А раз уж вы ко мне заглянули, то знаете, что мы с вами сделаем, Дмитрий Антонович? — хлопотал добрый старик, накрывая белой клеенкой труп Обольянинова. — Выпьем-ка кофейку с ликерчиком и поболтаем… Признаться, вид ваш мне не нравится, уж очень вы с лица спали. Нужно, голубчик, временами от службы отвлекаться, а то и захворать недолго!

Шкатулку с драгоценностями, выманенную у княгини Ольги Григорьевны, Зинаида спрятала в надежном месте. Уже отъезжая от дома Головиных на извозчике, бывшая лавочница сообразила, что сокровищам не место в паршивой конуре, снятой на паях с Элеонорой. Да и самой Элеоноре не следует подозревать об этих драгоценностях, а то, чего доброго, девка возьмет и перережет горло своей благодетельнице, позарившись на даровое богатство. Чего иного ждать от твари, подобранной некогда на помойке, а после ходившей по рукам? Да, но где же найти надежного человека, безопасный приют? У Зинаиды, как на грех, все знакомые были одного пошиба — самого низшего. И тут ей внезапно вспомнился недавно встреченный отец Иоил. Ведь никто его за язык не тянул, сам предложил ей: «Заходи ко мне, если нужда приключится. Помогу, даже долгом своим почту. И хотя деньгами не богат, но немного ссужу по надобности…» Кого же еще искать и сомневаться?!

Дом старообрядческого священника на Восьмой линии она хорошо помнила и отправилась прямиком туда, предварительно закутав шкатулку в платок. Отец Иоил принял заблудшую овцу горячо и сердечно.

— Я знал, что рано или поздно ты вернешься к старой вере, к вере своих покойных родителей. — От радости его голос дрожал. — Сколько лет прошло с тех пор, как ты перекрестилась, столько на моей душе этот камень и лежит! Ведь тут и моя вина косвенная, я выдал тебя замуж неудачно, от этого и все несчастья пошли… Но ты не горюй, не отчаивайся, помни — Бог покаяние приемлет! Покайся, а меня, грешного, прости!

Зинаида рухнула на колени, всплеснула руками и закрыв лицо растрепавшимися волосами, изобразила бурные рыдания. Играла она скверно, не чувствуя ни малейшего раскаяния в своей грешной жизни, ни потребности в покаянии. Наговорила отцу Иоилу выдуманных и пустяковых грехов с три короба, пожаловалась на злых людей и жестокую долю одинокой вдовы и так угодила доверчивому старцу своими фальшивыми слезами, что получила полное отпущение, и он совершил над нею обряд, формально вернувший ее в лоно старой веры.

Несколько дней новообретенная духовная дочь провела в доме отца Иоила, на его хлебах. Денно и нощно молилась напоказ, стенала и билась лбом об пол, каясь в отступничестве. Священник в конце концов заметил, что она переигрывает, но отнес эту фальшь на счет усердия. Он находился в затруднении. Крещение крещением, покаяние покаянием, но есть поступки, которых община никогда не простит Зинаиде. Он тщетно ломал голову, как пристроить гостью, пока его не осенила идея отправить ее в Москву, к федосеевцам.

— Наши там живут свободнее, торгуют вольнее, много купцов богатых, есть и миллионщики даже! Черкну я туда верным людям письмецо, помогут тебе открыть лавочку в Китай-городе. Это полдела, а вот еще послушай… — Отец Иоил заметно смутился. — Не сердись, что я опять тебя сватать собираюсь, первый-то раз неладно вышло… Но одной тебе жить нехорошо, срамно, ты молодая еще, а греха вокруг много. Если и сохранишь себя в чистоте, так слухи-то все едино пойдут, было ли что или не было… Да и тяжело женщине без мужа, всякий ее обидит, обманет. Так я напишу, и тебе в Москве жениха достойного подыщут. Молоденького тебе, конечно, не нужно, а вот вдовца порядочного, нравом потише ты еще осчастливить очень можешь! Раньше у федосеевцев безбрачие ценилось, а нынче они обычай переменили, женятся.

Заручившись согласием Зинаиды, отец Иоил захлопотал вовсю. Заготовил рекомендательные письма, уговорился с надежным возницей довезти женщину до Москвы, до самого Преображенского кладбища, вблизи которого широко расселилась федосеевская община. Однако бывшая отступница не торопилась отправляться навстречу новой счастливой жизни. Прикидываясь нездоровой, она симулировала жар, кашель, жаловалась на головную боль, словом, всячески тянула время.

А время шло, как назло, зря. Каждое утро она, улизнув тайком, поджидала у дома барона Лаузаннера Матильду, или попросту Мотьку, служившую у него в горничных. И каждое утро выслушивала от нее неизменное: «Со дня на день уедет! Потерпи еще немного…» Зинаида уже мало верила этим обещаниям, но вот наконец настал долгожданный день. Бывшая сводня задрожала всем телом, когда Мотька сообщила:

— Сегодня! Господин барон уезжают в свою Германию. Приходи, как стемнеет.