Анна Малышева – Отверженная невеста (страница 48)
— У Октава такой же холодный, надменный взгляд, какой бывает у князя Глеба, — исповедовалась она Лучинке. Та, туго обвившись вокруг запястья хозяйки, уже спала. — Но при этом у Октава возвышенная и чистая душа. Он тоже любил естественные науки, мечтал бежать от света и под чужим именем устроиться на фабрику инженером. Он только мечтал, а князь Глеб осуществил свои мечты: захотел стать доктором и стал! Наверное, он потому смотрит так холодно, что много страдал и приносил много жертв, чтобы добиться своей цели… Но на меня он смотрел иначе там, в комнате бедного Жескара! Ты поверь мне, Лучинка, совсем, совсем иначе!
Девушка не осмеливалась еще признаться своей бессловесной подружке, что виконт де Маливер, ее любимый герой, по всем статьям проигрывает скромному «доктору Роше». Майтрейи уснула с именем Глеба на устах — ей доставляло удовольствие просто повторять его, едва размыкая губы. Она тут же увидела странный сон. Заснеженный, холодный город, незнакомый ей, пустой, словно вымерший. Она бредет в простом белом сари, ступая по снегу босиком. Войдя в какую-то подворотню, видит впереди телегу и замедляет шаг. Елена рассказывала ей, что после Бородинского сражения в такой же телеге, на ворохе соломы, лежал ее мертвый отец. Уже издали девушка видит, что телега полна покойников. Через ее борта свешиваются бледные, окоченевшие руки и ноги. Майтрейи смотрит на свои руки и ноги и видит, что они точно такие же бледные. И вот она уже стоит рядом с телегой. «Я тоже мертва! — проносится у нее в голове ужасающая догадка. — Мое место на этой телеге…»
Сделав страшное усилие, она очнулась от кошмара и до утра проворочалась в постели, терзаясь смутными страхами и пытаясь найти какую-то связь между своими последними мыслями о Глебе и этим жутким сном. Связь не обнаруживалась, но девушка между тем осталась при убеждении, что сон ей привиделся неспроста и он имеет прямое или косвенное отношение к «доктору Роше».
После ужина Глеб вернулся к постели Жескара с намерением дежурить рядом с ним всю ночь. У больного поднялся жар, он тяжело дышал и постанывал. Приходилось растирать его водкой. Это помогало ненамного и ненадолго.
В первом часу ночи в комнату крадучись вошел граф Сергей и попросил одолжить ему денег, чтобы добраться до Москвы.
— Я не осмеливаюсь просить у вашей кузины, — признался он. — И так уже слишком долго испытываю ее доброту. Я вам все верну до копейки, как только получу отцовское наследство, которое причитается мне по праву.
У Глеба еще оставалась небольшая сумма, полученная от Обольянинова. Он берег ее на черный день, на случай, если вдруг потребуется бежать вместе с Каталиной. Скрепя сердце он поделился с Ростопчиным своим скромным капиталом. Повеселевший граф Сергей тут же, на подоконнике, черкнул виконтессе записку, в которой благодарил ее за гостеприимство, и отправился на станцию. Он даже не стал просить заложить экипаж, заявив, что отлично прогуляется пешком, благо дождь давно кончился. Ему явно не хотелось ни с кем прощаться.
В третьем часу ночи Жескар вдруг очнулся и слабым голосом попросил воды. Он сделал всего один глоток и снова погрузился в забытье. Глеб собрался уже вздремнуть в кресле, но неожиданно дверь снова отворилась. На пороге возникла Елена в белом кашемировом ночном платье. Она зябко куталась в огромную персидскую шаль, концы которой свободно волочились по полу.
— Что-то не спится мне сегодня, — проговорила виконтесса, подходя к вскочившему Глебу. — За ужином я все шутила, а теперь мне так грустно! Со мной всегда так, я не умею веселиться долго… Иди спать, я подежурю.
— Спасибо, дорогая кузина, — поблагодарил он, — только мне тоже спать не хочется. И потом, этой ночью может случиться всякое… Если Жескар доживет до рассвета, его шансы возрастут раза в два. Я буду до утра с ним.
— Раз уж нам обоим не спится, давай болтать. Расскажи, как ты жил все эти годы? Ведь я ничего не знаю! — Женщина уселась в кресло рядом с кроватью.
И до утра они не сомкнули глаз, поверяя друг другу свои повести о годах, проведенных на чужбине. Глеб многое утаил от сестры, солгав, что жил в Генуе у дальнего родственника матери. Он не мог сказать ей всей правды. Кузина была с ним более откровенна, однако и у нее имелись свои скелеты в шкафу. Например, она ни словом не обмолвилась о Майтрейи, скрыв ее настоящее имя и происхождение. В общей сложности, они открыли друг другу лишь то, о чем могли бы поведать любому постороннему человеку. В обоих сказывалась многолетняя привычка к скрытности, вызванная необходимостью скрывать свои мысли и чувства.
Когда за окном забрезжил изжелта-серый рассвет, предвещавший еще один дождливый день, Елена поднялась и потянулась:
— Спасибо за компанию, братец. Пойду-ка я, посплю часок, да и тебе пришлю кого-нибудь на смену.
Она двинулась к двери, но остановилась, услышав хрипловатый, срывающийся голос Глеба:
— А я ведь знаю, зачем ты вернулась в Россию. Ты хочешь отомстить моему отцу.
Виконтесса, помедлив, обернулась. Глеб стоял у окна, сложив руки на груди, напряженный и прямой, как дуэлянт, бросивший противнику перчатку. Она внутренне содрогнулась, взглянув в его холодные, серые глаза — точно такие же, как у князя Ильи Романовича. Быть откровенной с человеком, у которого такие глаза? А что, если у него змеиная душа отца и его же черствое сердце?
— Я прекрасно понимаю, — продолжал Глеб, — он отнял у тебя все: наследство, родительский дом, и еще хуже — имя, титул… Ты имеешь полное право ему мстить. Но у меня есть право первенства! Ведь с тобой он расправился позже… Намного позже…
— Какое право первенства? — едва вымолвила ошеломленная виконтесса. У нее возникло впечатление, что Глеб бредит. Но тот не сводил с нее сверлящего взгляда, от которого женщине становилось почти дурно.
— У меня он отнял больше, чем у тебя! — отчеканил «доктор Роше». — Он забрал самое дорогое, самое бесценное, что может быть у человека. Мне не исполнилось и пяти лет, когда он убил мою мать…
— Нет! — воскликнула Елена, схватившись за спинку кресла, чтобы удержаться на ногах.
— Он отравил ее, не простив измены. И впоследствии травил меня, подозревая, что я — дитя преступной любви.
— Чудовище! — прошипела сквозь стиснутые зубы женщина. — Мерзкое чудовище!
— Сестра, ты должна дать слово, что не будешь мстить моему отцу, пока я первый не отомщу ему за мать. Я оставлю тебе такую возможность, не беспокойся… Ты успеешь…
Последние слова прозвучали так зловеще, что у Елены оледенело сердце. Она смотрела на молодого человека, но его облик как будто поглощала темная тень — призрак его отца, жестокого, беспринципного, черпающего наслаждение в чужих мучениях… «И эти глаза, это невероятное сходство! О, Глеб пойдет до конца!»
— Хорошо, — с трудом выговорила она, — обещаю. Пусть будет по-твоему…
Глеб одним прыжком оказался рядом, схватил ее дрожащие, похолодевшие руки и запечатлел на них поцелуй, в котором виконтесса угадала такую инфернальную благодарность, что едва не оттолкнула юношу. «Мы, как две гарпии, делим жертву, прежде чем разорвать ее на куски! — пронеслось у нее в голове. — О, князь Белозерский не впустую сеял семена ненависти в наших сердцах! Он соберет богатую жатву, и коса уже наточена и занесена…»
Глава десятая
Князь Головин просматривал утренние газеты, когда доложили, что прибыл граф Евгений. Новоиспеченный сенатор в сердцах воскликнул:
— Черт побери совсем моего любезного братца! — И швырнул на поднос смятые «Санкт-Петербургские ведомости», опрокинув сливочник.
Княгиня Ольга, меланхолично терзавшая иглой узор носового платка, натянутого на крошечных золотых пяльцах, с укором взглянула на супруга, однако промолчала. В последнее время супруги мало разговаривали.
— Я рад ему, что и говорить, но Евгений с годами мог бы научиться правилам приличия! — Павел Васильевич пожал плечами, встретив укоризненный взгляд жены. — Вечно он является внезапно, не предупредив заранее письмом, как будто уверен, что единственная цель моей жизни — сидеть дома наготове и ждать визита! Это, дорогая, наконец, какое-то ребячество с его стороны… Если у него нет обязанностей перед обществом, то из этого не следует, что их нет у меня…
Головин уже предвкушал удовольствие развить эту заманчивую тему перед гостем. Сделавшись сенатором, он частенько начал впадать в грешок демагогии и любил принимать тон важного государственного мужа, отягощенного судьбами Отечества (так, с большой буквы он произносил это слово даже про себя). Но вид появившегося в комнате гостя обескуражил князя настолько, что сентенции застряли у него в горле. Скромно одетый, совершенно седой, исхудавший, как после тяжелой болезни, Евгений был почти неузнаваем. Особенно менял его лицо взгляд, задумчивый, глубокий, почти отсутствующий. Князь Павел опешил, княгиня с треском воткнула в натянутый шелк иголку и с изумлением подалась вперед, разглядывая вошедшего.
— Евгений? — помешкав, вымолвил князь.
— Больше похож на тень отца Гамлета, верно? — усмехнулся Шувалов. — Но это все-таки я…
— Братец! Дорогой! — приблизившись, Павел троекратно расцеловал гостя. — Однако ты изменился! Изменился удивительно… Возмужал…