Анна Малышева – Отверженная невеста (страница 38)
Алларзон, начинавший, видимо, тяготиться присутствием проститутки, быстро сунул ей две пятирублевки. Мария, развеселившись, послала хозяйке будуара воздушный поцелуй:
— Ну, так я еще и выпью за ваше драгоценное здоровье! Не обижайтесь, что я помощи вашей не желаю, Елена Денисовна, а только всему свое время, опоздала помощь-то, годков на десять. Теперь уж что? Теперь нечего…
Проводив гостью, Алларзон вернулся в будуар, возбужденно потирая руки:
— Эта особа, как вы могли убедиться, госпожа виконтесса, дала нам основания полагать, что ребенок был жив, покидая притон, где вы имели несчастье произвести его на свет. И даже лучше — жив и продан в некое княжеское семейство.
— Найдите мне эту семью. — Виконтесса устремила на него горящий взгляд. — Найдите, даже если ради этого придется перевернуть весь свет! Сделайте это, и я обеспечу вас на всю жизнь!
Алларзон склонился в почтительном поклоне.
Глава восьмая,
Граф Евгений Владимирович Шувалов слыл добрым помещиком среди своих владимирских крестьян и опасным чудаком — среди соседей-землевладельцев. Барщиной он никогда не злоупотреблял, больше трех дней в неделю работать на себя мужиков не вынуждал, помня об указе, изданном еще императором Павлом. Другие помещики этот указ без зазрения совести нарушали. Оброк у него был самый щадящий, на зависть крестьянам из соседних поместий. Телесные и иные наказания в его деревнях строго-настрого запрещались. Но еще шире Шувалов прославился в округе своими заботами о крепостных. На шестнадцать деревень, которыми он владел, им были выстроены две большие школы и одна отлично оснащенная больница, при которой жили пожилые супруги — фельдшер и акушерка. В дворянском собрании этим скромным реформам придавали смысл особого рода. При одном упоминании имени графа там крутили пальцем у виска и наперебой сыпали прозвищами Масон и даже Декабрист. Зато никем не подвергался осуждению некий помещик Кашевин, выводивший в своем хозяйстве «ломовую кашевинскую породу» крестьян. Он сочетал браком своих крепостных, подбирая пары исключительно по росту, ширине плеч и толщине икр. Смысл их женитьбы низводился до простой вязки на скотном дворе, ибо Кашевин полагал, что мужик та же скотина и право на чувства ему не дано. Местные помещики, многие из которых, десятилетиями сидя в глуши, почти забыли грамоту, почитали его за ученого.
Однажды граф признался своему камердинеру Вилимке Сапрыкину, единственному человеку, с которым вел подчас откровенные беседы: «Давно бы отпустил всех на волю, если бы на то был прописан хороший закон, наделяющий мужика землей. Ведь без земли крестьянин не проживет. — И, подумав немного, добавил: — Хотя маменька не переживет такого удара!» Графиня Прасковья Игнатьевна Шувалова, в противоположность сыну, слыла суровой помещицей. У нее каждая копейка состояла на строгом учете, и потеря трех тысяч душ означала бы для графини не только полное разорение, но и личную драму. Евгений справедливо полагал, что доставил матери за последние годы столько горьких переживаний, что жестоко было бы их умножать подобным образом.
А началась черная полоса зимой тысяча восемьсот двадцать третьего года, когда он встретил на Остоженке своего старого приятеля Андрея Рыкалова, дослужившегося уже до чина подполковника. Встречу отметили шумно, с шампанским, на квартире отставного майора Сергеева. В основном были штабные офицеры, подчиненные Рыкалова. Болтали на самые модные темы: о загранице, о коррупции в министерствах, об освобождении крестьян.
— Эжен у нас богатый помещик, — ядовито разглагольствовал подвыпивший Рыкалов. — Землю будет грызть, но мужикам свободы не даст!
— Отчего же, я не против свободы, — то ли всерьез, то ли шутя произнес Шувалов.
— Что ж вы до сих пор мужиков не отпустили? — ехидно спросил кто-то из офицеров.
— Я бы отпустил, да какой им прок в свободе без земли? — резонно возразил Евгений. — Нужен соответствующий императорский указ. А так отпускать, значит только развращать мужика. Куда он пойдет без земли? В кабак? В город, на фабрику, слепнуть у печей и наживать чахотку за ткацким станом? Или наймется приказчиком к богатому купцу, если повезет? А кто же тогда будет землю пахать, кто будет вас кормить, господа, если все крестьяне разбредутся по фабрикам да по лавкам?
— Он правильно говорит! — крикнул кто-то из офицеров. — Нужны реформы, без них в свободе смысла нет!
— Да от кого же реформ-то нам ждать? — хитро прищурил глаз Рыкалов. — От Аракчеева, что ли? Или от Благословенного? Раз уж он после войны крестьян не отпустил, то теперь и подавно не решится. Или, может быть, сидеть сложа руки и дожидаться нового царя?
— Константин, говорят, реформ не любит… — вставил кто-то.
— А кто из монархов их любит? — продолжал гнуть свою линию подполковник. — Только революция может что-то изменить. Такая, как во Франции.
— С отрезанием голов? — тихо спросил седоусый отставной майор, хозяин квартиры, набивая трубку табаком. — С публичным эшафотом для императора и императрицы?
— Нет, у нас такая публичность не пройдет, — покачал головой Рыкалов и со злой усмешкой добавил: — Я бы их тихо в подвале петропавловском расстрелял. Всех Романовых. Всех до единого! А уж после бы объявил народу о новом, республиканском правлении. И ввел бы конституцию, на манер американской.
После этих слов в комнате повисла тишина. Евгений смотрел на своего боевого товарища и не узнавал его. «Какая такая обида и на кого гложет душу Рыкалова? — думал он. — Ведь ему всегда везло, в отличие от меня. Ни пуля, ни сабля его не брала. Прошел войну без единой царапины. Сделал блестящую для дворянина из бедного, захудалого рода военную карьеру. Чего ему еще? К чему тут приплетена американская конституция?»
— Ты, брат, совсем, как я погляжу, якобинцем заделался, — нарушил он тягостное молчание. — Жаждешь крови…
— Без крови дело не обойдется, Шувалов, так и знай, — мрачно ответил подполковник. — Будет у нас заваруха почище французской, если не дождемся реформ и отмены крепостного права. Так что не надейся отсидеться в своем медвежьем углу. Не получится…
— Разве я когда-нибудь отсиживался в углу?! — возмутился граф. Желваки нервно задвигались на его скулах. — Ты меня с кем-то путаешь, Рыкалов.
— Ну да, ты же всегда и во всем был первым в полку, — насмешливо бросил подполковник.
— А ты всегда и во всем мне завидовал! — неожиданно выпалил граф, перекрывая удивленные возгласы присутствующих. — Моему происхождению, моему богатству, тому, что я могу в любой момент оставить военную службу, а ты не можешь! Зависть рано или поздно превращается в ненависть, и вся эта черная гниль сейчас бурлит и клокочет в тебе и готова выплеснуться наружу! До чего же ты докатился, Андрей, — произнес он, понизив голос. — Готов уничтожить всю императорскую семью, в том числе детей и женщин…
— Заткнись! — вне себя заорал Рыкалов. — А не то я…
Он вскочил с кресла, взгляд его сделался свирепым. Шувалов тоже поднялся. Он был готов принять вызов на дуэль от старого товарища.
— Господа, господа! — неожиданно протиснулся между ними седоусый майор. Широко расставив руки, он отодвинул противников друг от друга. — Никак «Вдова Клико» ударила вам обоим в голову? Эта мерзавка дурманит почище пунша!
Но те продолжали сверлить друг друга взглядами так, словно шпаги уже были скрещены.
— Ну? — бесстрастно спросил Евгений подполковника. — Что же ты молчишь?
— Иди к черту… — Рыкалов сделал неловкий жест и отвернулся.
— Благодарю вас за гостеприимство, — вполне искренне сказал граф отставному майору. — Но, увы, должен откланяться… Прощайте, господа! — обратился он к остальным офицерам. — Был рад провести вечер в вашей компании.
Однако офицеры молчали, шокированные малодушным отступлением своего командира. Вызов на дуэль, который был так очевиден, странным образом не состоялся… «Подполковник Рыкалов струсил!» — наверняка пронеслось в каждой буйной и не очень трезвой голове. Шувалов покинул собрание в гробовой тишине.
А ровно через три года, в январе тысяча восемьсот двадцать шестого, он был арестован в своем московском доме у Яузских ворот, в присутствии матери Прасковьи Игнатьевны. Пожилая графиня, выбежав вслед за сыном на крыльцо, успела выкрикнуть поверх голов конвойных только один вопрос. Евгений уже поставил ногу на ступеньку тюремной кареты, когда услышал ее отчаянный голос:
— Неужели ты был заодно с этими негодяями?
— Никогда! — выкрикнул он из глубины кареты, и тяжелая дверь с железной решеткой захлопнулась.
Свой арест Евгений считал нелепым недоразумением. Он, конечно, слышал о тайных обществах еще до декабрьских событий, но не воспринимал их всерьез, как не воспринял бы всерьез сборища спиритов или скопцов. В правление Благословенного пышным цветом расцвели сектантство, оккультизм, масонство и прочие ереси, но также пустило ростки и свободомыслие, не присущее прежде русскому дворянству. Все тайное было противно натуре Шувалова, однако некоторые свои мнения о мздоимстве чиновников всех мастей, об освобождении крестьян, о конституции он часто высказывал вслух, не думая о последствиях. И мысли его вполне совпадали с чаяниями тех, кто вышел 14 декабря на Сенатскую площадь. Он был против цареубийства, но и среди мятежников случались противники кровопролития. Поэтому хоть он и сказал матери «Никогда!», тем не менее чувствовал свою сопричастность к последним событиям.