Анна Лужбина – Крууга (страница 2)
Мама сделала паузу, словно ждала какой-то моей реакции: возгласа, может быть, или удивления. Жалостливо пискнул правый наушник, попросив подзарядки. Я почувствовала, что пол подо мной покачивается, как на волнах, а ноги мерзнут. Подхватила семенящего мимо кота и насильно посадила на колени. Кот выпустил когти, вырываясь, – у него было время игры, а не ласки.
– С каждым в жизни должно что-то случиться.
– Он построил шалашик, – не сдавалась мама. – Добыл какую-то еду, рыбу, наверно, поймал, ягоды там, мороженые уже, костер разжег, господи… В деревне говорят – увалень увальнем, даже грибы не любит собирать, в телефоне сидит целый день, учится плохо. И я тоже думаю, ну почему его так долго искали? Неужели никто не знал, что уехали? И ведь там такие люди – никогда не бросят, я же знаю. А тут бросили, получается, и еще вот так…
Мамин голос стал тихим и гулким, словно она говорила из колодца.
– Ты тут?
– Антон сказал, что подарит отдых ему и его маме, в самом дорогом домике, после того, как мальчик восстановится…
– А ему это надо?
– Антону?
– Мальчику.
– Женя…
– Ну правда. Что он будет, в глэмпинге в телефоне сидеть? А мама что его там будет делать? В бассейн пойдет?
– Ну, все же отдохнут, перезагрузятся. Я когда думаю, что он там один был, в ледяной буре на клочке земли…
– Это понятно. Но зачем ему глэмпинг? Еще и с видом на озеро?
Я увидела перед собой мамино лицо: она прикрыла глаза, вздохнула и посчитала до какой-нибудь цифры, будто это сможет вернуть спокойствие.
– У отца твоего не получилось, – сухо сказала мама. – А у Антона – все получится, я знаю.
– Мам, ну я вообще о другом, я…
Наушники выключились на полуслове. Стало слышно, как за стенкой тоже кто-то ругается.
После разговора я легла в кровать, выпив обезболивающее, но боль осталась. Тянуло поясницу, бедро, ногу, стопу – невозможно было найти нужное положение. Я села – снова не то. Соседи продолжали ругаться. Дойдя до кухни, и я поругала кота, что он недостаточно меня лечит, а только охотится на голые ноги. Снова налила чай, травяной, успокаивающий. Посмотрела в окно, накинула пальто на пижаму, намотала шарф гнездом и вышла из дома.
На улице оказалось неожиданно тепло и влажно. По шоссе вдалеке промчался ночной электробус, справа мелькнула мужская тень с собакой на поводке. Кто-то, вероятно у «Пятерочки» за углом, разбил бутылку и закричал. Потом, видимо, пошел туда же за следующей – снова тихо.
Бывший муж сидел в голове квартирантом, пакостно царапая каждую мысль. Иногда ложился в ней спать, но был особенно активен вечером и утром. Я пыталась его убаюкать: ну ушел – будут другие, а вообще, и одной хорошо. Нормально. То, что со мной происходит, – обыкновенно. Банально. Скучно.
Мокрая девятиэтажка рядом была похожа на голландскую вафлю, залитую кленовым сиропом. Я вспомнила, что в детстве мечтала набрести на пряничный домик. Заглядывала во все парковые чащи: представляла шоколадные двери и вафельные стены, посуду из леденцов и кровати-зефиры. Как мне хотелось оторвать кусок домика и съесть его просто так, за бесплатно.
Мальчик на острове тоже о чем-то мечтал. А еще наверняка он ждал, ждал и ждал, что лодка вернется. Может, и сейчас он ждет: так долго не возвращаются, потому что поймали царя всех озерных рыб, да еще и с золотым кольцом в брюхе. Мальчик не верит, что лодка на дне, не может ведь случиться такой неподъемной беды. С кем угодно, но точно не с ним. И гонит мысли, что сделал что-то неправильно и поэтому остался один.
А еще наверняка было так, что мальчик злился. Он был в ярости, что эти взрослые говнюки его бросили. Он представлял, как будет орать на них, а они начнут извиняться. Потом подмигнут осторожно, поведут рукой, словно фокусники, и вытащат гигантское, во всю лодку, ведро. И скажут, раскрывая зубастую пасть побежденной царь-рыбы: ради этого ты страдал, твое страдание имело смысл. А потом прошел день, и второй, и третий. Пятый, шестой, неделя.
Я оценивающе посмотрела по сторонам: может, не голландская вафля, а белый шоколад «Риттер Спорт». Вот я откусываю его часть, как в старом голливудском фильме. Вот сжираю девятиэтажку целиком вместе с жильцами-орешками и перехожу на карамельные машины вдоль дороги. Машины бьются о зубы. Я всасываю шлагбаум, деревья, сахарных голубей, воробьев из песочного теста и подгоревших черных ворон. Запихиваю в себя электробусы, остановки и Покровский женский монастырь, пятизвездочную гостиницу при нем, магазины, салоны красоты с креслами-пирожками и напоследок сжираю Третье транспортное кольцо.
Кажется, я сжираю всю Москву, Россию, планету: не пережевывая, не выплевывая, не переваривая. Оставляю островок в Мировом океане, торчащее из-под воды колено: берложку, в которой вещицы, эвакуированные сегодня с трепетом, а еще совок со скорлупками и кошачьим усом. Но сытой не становлюсь.
Одинокая жизнь действовала отупляюще, но я прочитала, что так поначалу всегда. От недостатка движения тело скрючило еще больше: боль затихла, но я не могла разогнуться. Теперь сидеть было нормально, а ходить и лежать – не совсем.
В некоторые нерабочие вечера я выполняла мамино домашнее задание – искала фотографии. Аккуратные коробки – в них прошлое, отсортированное по цветам и годам. Я рассматривала пыльные альбомы, протирала их тряпочкой, расклеивала страницы. Нюхала: все, что имеет запах, живо.
В берложке даже остался дивиди-плеер – удивительный инаковый механизм. Я вставила диск с нашим оцифрованным семейным отдыхом и смотрела, как через слой пепла. Вот Черное море, вот поездки по Золотому кольцу с Ленобластью и даже заграничная Турция в самом начале 2000-х.
Прошлое виделось окаменевшей костью, по которой можно восстановить облик зверя. Сегозеро, Сегозеро: мальчик на острове вспоминает о том, как было хорошо в его Паданах. Когда настоящее кажется неустойчивым, мы становимся путешественниками во времени. Куда угодно – в прошлое или будущее, – но только не здесь. Я разложила перед собой диски – каждый подписан маминым твердым почерком. Я так давно не видела ее почерк, а почерк братьев вообще забыла.
Вот диск, на котором деревенские у Сегозера танцуют хоровод-змейку и закручиваются волшебной спиралью. Крууга: все связаны, а к концу ускоряются, несутся, кто-то с хохотом, а кто-то с ужасом.
Я будто подглядывала за самой собой. Вот красивые, яркие фотографии: у забора сидят серьезные старухи-плакальщицы, нарядные, словно куколки. Одна из них, самая дряхлая, смотрит в камеру настолько пристально, что хочется отвести глаза.
Вот мы всей семьей за круглым столом, в центре которого – банка варенья с летним светом внутри. Особенно видно, что я – старший ребенок, потом средний Лёша и младший Антон. В середине сложнее всего: Лёша не знает, где ему встать, и вот-вот заплачет.
Вот фото, где тощий мальчик лет десяти затягивается сигаретой. Лицо у него разбито. Сегозерский хор выстроился перед каким-то зданием. Мамина любимая церковь без крыши: мы стоим все вместе на ее фоне. Вокруг – метель.
Я ничего не помню. Разве что Сопливую гору рядом с нашей деревней, потому что смешно: говорили, что эта гора всегда течет и плачет – сопливится. Гора-плакальщица.
Отдельный пакетик – с документами, письмами от друзей и прочими фотографиями. Письма, письма, диплом финалиста в чемпионате по сбору белых грибов. На каждом документе – мамина подпись. Даты, даты, места и люди.
Еще на одной фотографии, где мы все вместе, снова мамин почерк: в годовщину Павлушиной смерти. На ней мы обнимаемся, а из-за двери, словно из шкафа, выглядывает чье-то лицо. Еще одна фотография: 2003 год, Павлуше было бы четырнадцать.
А сейчас могло бы быть тридцать семь. Каково это, иметь старшего брата?
Я осторожно сложила всё, что рассмотрела, обратно в пакет. Дальше – папка судебных разбирательств, к которой я сейчас не готова. Кот мешал, урчал и теперь требовал ласки. Займись уже делом.
Погладив кота, я достала ручной массажер и стала аккуратно водить по пояснице. Я ничего не знала о муже, ничего не знаю о маме, о папе, о братьях – да я о себе ничего не знаю. Я не могу даже позаботиться о теле, сделать так, чтобы не было больно. Я не могу позаботиться о мыслях и не думать о том, о чем не хочу думать. Я вижу дневную сторону, а ночную прячу под покрывало. Перекладываю ее с края кровати поглубже к шершавой стене. Как только хочу присмотреться – кто-то кидает волшебный гребень, и все на моих глазах зарастает непроходимым лесом.
2. Сопливая гора
Глэмпинг Антон строил на берегу Онежского озера, у самого леса. До Повенчанской лестницы Беломорканала километров пятнадцать. Некоторые домики готовы, но в основной части все еще стройка. Правда, удочек на ней было больше, чем инструментов, и когда рабочие уставали, то уплывали рыбачить. Если улов был удачным – праздновали. Антон жаловался, что без рыбалки уже давно бы всё сделали.
В Москве, когда я уезжала, стояла круглосуточная сероватая ночь, не обремененная правилами света. Здесь же голубое небо, морозный воздух. Проглядываемые насквозь дома, за ними – трогательно голый лес в пятнах рябины. В замерзшей траве – тоже ягоды, черника с брусникой, будто земля сберегла их для тех, кто никогда не приходит вовремя.
На пеньке рядом со стройкой стоял белый в красный горох чайник с отбитым носиком. Один из рабочих время от времени подходил к чайнику и пил прямо из носика. Другому беременная жена в расшитом платке принесла кулек с едой. Она посмотрела на меня и кивнула, я кивнула тоже и почувствовала себя маленькой рядом с ней.