Анна Лунёва – Черная изба (страница 51)
Леночка засмеялась. Она откинула голову и смеялась долго, как-то раздельно выговаривая свое «ха-ха-ха», будто воздух у нее в легких кончился и смех приходилось буквально выдавливать.
– Кать, ну ты сама себя слышишь? – простонала она, отсмеявшись. – Как вообще в наше время можно взять и принести кого-то в жертву? В большом городе ребенок пропадет – тут же полиция и поисковые отряды на ушах стоят. А в деревне, где все друг друга знают, и вдруг пропал ребенок – думаешь, никто бы внимания не обратил?
– Она говорила, там маргиналы какие-то, алкаши… – промямлила Катя. Леночка, конечно, права, а Кочерга просто лапши ей навешала, попугать хотела любопытную дурочку.
– Нет в Лебяжьем никаких маргиналов, – отрезала Леночка прежним железным тоном. – Пьют некоторые, не без этого. Но еще никто не допивался до того, чтобы рассказывать про людей из камня, которые младенцев едят!
– Она не говорила, что это человек, просто…
– А кто? Черт с рогами? И что же он ее не съел тогда? Побрезговал?
– Лен, ну что ты на меня-то злишься? Не я же это придумала! – Катя сама не заметила, как повысила голос.
– Да тише ты! – шикнула Леночка. – Сейчас баб Таня услышит, вот она нас точно сожрет, не хуже черта.
Катя прыснула. Леночка тоже захихикала в кулак.
– Нет никаких чертей в камне, – назидательно произнесла она после небольшой паузы. – И погода тут тоже ни при чем. Это все сергеевские придумали, потому что завидуют, а работать, как мы, ленятся. Просто так вышло, что вся эта история с камнем совпала с окончанием кризиса, вот и все. Бабушка Наталья хотела себе все заслуги приписать, вот и подгадала. Просто повезло.
– И никакой мистики?
– А ты что, веришь в мистику, что ли? – Леночка взяла с тумбочки стакан с водой и отпила, а затем принялась крутить его в руках.
– Д-да вроде бы и нет, не верю… Лен, ну а перо? Которое я на камне нашла? Почему ты хотела его сжечь? И почему Крыса ко мне с этим пером привязалась?
Леночка молчала и все крутила стакан. Катя слышала, как скрипят по гладкому стеклу подушечки ее пальцев. Мышь под шкафом угомонилась – уснула, наверное.
– Нет никакой мистики, – наконец проговорила Леночка. – Зато есть люди, которые хотят, чтобы все верили, будто она есть.
– Это как?
– Слушай, не перебивай, а? – Леночка сердито поставила стакан назад на тумбочку. – А то у меня все меньше желания рассказывать. Ночь на дворе!
– Ладно, ладно, больше не буду. – Сильнее всего Катя боялась, что Леночка действительно замолчит.
– Они все так обставили, как будто правда что-то есть, – продолжила Леночка. – С утра, как рассветет, старшие женщины общины забирают тебя и ведут к себе. Там поят специальным чаем из трав, он сладенький и густой, как кисель. В это время собираются все женщины, которые уже ходили в черный дом раньше, и начинают неспешно беседовать. Настраивают на хороший лад. Рассказывают, что за подарки община тебе приготовила… Там хорошие подарки, да. Новая квартира с ремонтом, оплата учебы на хорошую профессию, заграничная поездка, всякие мелочи: золотые украшения, красивая одежда, разные приятные штучки. За этими разговорами ведут в баню, там раздевают, купают во всяких травах, парят веником, мажут всякими масками, мазями, притираниями, как в спа-салоне. Я в этом году летала с родителями на море в санаторий, вот там было что-то в этом роде. Это долго, успеешь несколько раз заснуть и проснуться: в тепле клонит в сон, еще эти запахи… В бане ты опять пьешь этот чаек и от него становишься совсем сонная и расслабленная. А потом, как стемнеет, тебя на лодке везут в черный дом…
– Как на лодке? – не удержалась Катя. – В декабре?
– Опять перебиваешь! – Леночка вдруг вызверилась, почти закричала. Катя вздрогнула. Откуда в Леночке столько силы и ярости? Раньше только пищала да вскрикивала…
– Ладно. – Леночка явно старалась взять себя в руки. – Лодка – это тоже какой-то символ, как я понимаю. Там, где раньше жила бабушка Наталья, девушку перевозили на остров в лодке. Я не знаю почему. Может, это не зимой было. А тут просто старый рукав реки, и он зимой замерзает, и лодку от самой бани до черного дома тащат по снегу волоком, на веревках.
– Понятно, – шепнула Катя, боясь опять рассердить Леночку.
– В доме ничего нет: ни окон, ни стола, ни печки. Он вообще не для жизни, он для этого зимнего праздника – и больше ни для чего. Туда и ходят только трижды в год: убраться до обряда, убраться после обряда и на сам обряд. Старшие женщины заводят тебя в дом, укладывают на кровать и уходят. Оставляют одну. В этот дом нельзя вносить огонь ни в каком виде, так что лежишь в темноте и ждешь. Обычно девчонки просто засыпают и утром ничего не помнят – такой уж этот чаек. Но меня стошнило этим чайком, слишком уж много я думала, наверное. Передергалась.
«Я так жалею, так сильно жалею, что чаек не выпила», – прозвучало в Катиной голове.
– Вот поэтому мне и есть чего рассказывать, – эхом ее мыслей откликнулась Леночка. – Когда они ушли, я еще лежала какое-то время… Все тело такое расслабленное, горячее, холода не чувствуешь совершенно. Мысли плывут, голова немножко кружится, а потом…
Катя замерла, не решаясь торопить рассказчицу.
– Потом… потом…
Леночка как будто заблудилась в этих своих «потом», но Катя упорно молчала, боясь ее потревожить.
– Потом пришел какой-то мужчина в маске, – скороговоркой выпалила Леночка. – Ну и все. Кать, этот чаек делает руки-ноги ватными, крыша едет, мысли путаются – какое там сопротивление… Они думают, что в тело этого мужика в эту ночь как бы вселяется дух леса и получается вроде как бы брак между нашей общиной – это девушка – и между нашей землей – это мужчина. Ну и вот… он сделал все и ушел. Я плохо помню, что именно было, поэтому и спросила у тебя сегодня вечером, кстати. Потом я отключилась, а утром меня разбудили и забрали оттуда. Дома уже ждут подарки, все радуются, празднуют так, как будто у тебя день рождения или что-то такое. Но… но, Кать, я все-таки никак не могу отделаться от ощущения, что это ненормально.
– Ненормально! – с жаром подтвердила Катя. Она только что ощутила, как болят пальцы на руках. Это она одеяло стиснула так, что пальцы онемели.
– Ну вот ты мне скажи, Кать, это что вообще? Какого-то мужика в маске посылают переспать с посторонней девушкой – и это называется «зимний обряд»? И взрослые люди думают, что от этого мед польется из улья рекой, а на яблонях вырастут ананасы. Катя, как же я ненавижу это проклятое Лебяжье, Катя-а-а-а… – Леночка раскачивалась на кровати, и в ее голосе было столько горя, столько глухой, беспросветной, отчаянной тоски, что Катя не выдержала, отбросила одеяло и вскочила.
– Лена, милая, бедная моя… – забормотала она, обняв ее вместе с одеялом. – Господи, какой кошмар, и такое случилось с тобой… Это же настоящее изнасилование, Лен! А твои родители?
– А что мои родители, – горько усмехнулась Леночка, не противясь Катиным объятиям, но и не отвечая на них. – У них Маринка. Как я могла их обречь на бездомную жизнь? Им даже продать нечего, чтобы переехать, дом-то общинный, а своего у нас ничего нет. Мама – учительница начальных классов, отец пьет. Куда мы поедем? На одну учительскую зарплату не снять квартиру, не взять ипотеку, не прокормить двоих детей. Я знала, что там будет что-то такое, поэтому так испугалась, когда приехали бабушка Наталья и тетя Маруся. Но я испугалась только потому, что думала, что уже не пойду в тот дом. Обычно, если уехала, назад для этого не зовут, но тут выбора не было. И у меня выбора не было. Утром они снова ведут тебя в баню, купают. Там другой чаек – он успокаивает, и ты несколько дней просто спишь. А потом на судмедэкспертизу уже нечего везти, даже синяков нет: ты ж не сопротивлялась, чаек так хорошо расслабляет…
– Господи… – Катю затошнило.
– Этот… – Леночка споткнулась, – этот… мужик, он… У него маска на все лицо, а в волосах торчат перья. Вот как то, которое ты нашла.
– Лена… – Катя не могла подобрать слова. – Леночка, прости меня, пожалуйста, я же не знала…
– Я понимаю, – кивнула Леночка. – Ты ни в чем не виновата, Кать. Но тогда… это было, как… Знаешь, я думала, что все уже закончилось, и тут это перо… Это глупо, конечно: обычное перо, а я такую истерику закатила. Я вообще слишком нервная оказалась. Я после всего этого заболела. Ничего не могла, даже с кровати встать. Вызвали врача, он сказал, что это депрессия, прописал таблетки. Врачу сказали, что у меня кошка умерла или бабушка, я уже не помню. Вот на этих таблетках я и приехала в колледж. Только на таблетках я как неживая: в голове туман, руки дрожат, тошнит все время. А стоит немножко снизить дозу – начинаются кошмары, и еще бывает, что как будто трясет, воздуха не хватает и сердце останавливается, и так весь день… Я хотела прекратить все это, Кать, но… но один человек… В общем, я поняла, что мне нужно жить. Ради сестры. Я люблю ее! И я должна все это прекратить. Должна!
– Как прекратить-то?
Леночка отстранилась и снова потянулась к тумбочке за стаканом. Только сейчас стало заметно, как она напряжена: зубы стукнули о край стакана, и вода пролилась на одеяло. Катя отсела на самый краешек ее кровати, чтобы не мешать.
– Следующая – Марина, – выдохнула Леночка, когда допила. – Нет у нас больше девчонок подходящего возраста: после нее старшей двенадцать лет. А Марине всего четырнадцать, понимаешь? Четырнадцать! И через полтора месяца ее… – Она шумно сглотнула.