Анна-Лу Уэзерли – Черное Сердце (страница 4)

Я вздыхаю про себя и чувствую, как из легких выходит воздух.

– Да, сэр, уже еду.

Самоубийства… ненавижу их до чертиков.

Глава 3

Джанет Бакстер выглядит как и должна выглядеть женщина, только что узнавшая, что ее муж, с которым она прожила почти двадцать лет, покончил с собой. Круглое лицо распухло и покраснело от слез, она на грани шока и полноценной истерики. Я сочувствую Джанет: мне знакомо это состояние, и оно не из приятных.

– Могу предложить вам кофе или, может быть, чай?

Она качает головой.

– Есть кто-нибудь, кому можно позвонить, Джанет? Кого бы вы хотели видеть здесь, рядом?

Она снова качает головой.

– Мой Найджел ни за что бы так не сделал. – Она икает, запахивая полы пальто и пытаясь успокоиться. – У нас двое прекрасных детей, младший только пошел в школу, а Лара… Лара уже выпускница. Эти дети были его жизнью, мы были его жизнью. Он был счастлив. Нет-нет, я этого не вынесу, мой Найдж никогда бы не покончил с собой!

Сейчас я стараюсь говорить как можно меньше и просто позволяю Джанет выговориться или кричать; позволяю выплеснуть часть тоски, разочарования и боли, которые бушуют у нее внутри как торнадо. Сейчас она находится в состоянии отрицания, на ранней стадии неверия: слышит слова, но их смысл пока не доходит. Я сам проходил через это, и это чертовски больно. Но, что еще хуже, настоящие мучения впереди.

– Когда вы в последний раз видели мужа, Джанет?

– Вчера утром, перед тем как он ушел на работу. Он поцеловал меня на прощание.

– Вы не заметили ничего необычного, тревожного?

– Нет. Ничего подобного, совершенно ничего. Найджел был в хорошем настроении, все как обычно. Но когда он вечером не пришел домой, я, естественно, запаниковала. Найджел часто ездит в командировки, в основном в Японию и США, но они планируются заранее. И он всегда, всегда ставит меня в известность, – бормочет она. – Мы вместе уже больше двадцати лет, – в ее голосе неприкрытая боль, – и Найдж никогда, ни разу не отсутствовал дома, не предупредив меня.

Я понимающе киваю, пока она сквозь всхлипы продолжает рассказывать, что на следующей неделе они собирались отпраздновать свою двадцатую годовщину и устроить большую семейную вечеринку дома в Челси.

– А вместо этого я буду заниматься его похоронами. – Тут она не выдерживает.

Женщина-констебль Джилл Мюррей, которая по возрасту годится Джанет в дочери, пытается утешить ее, но все зря – и мы все трое это понимаем. Джанет кажется милой, ничем не примечательной – обычная женщина средних лет, домохозяйка и мать, преданная мужу и детям, которая в последнюю очередь думает о себе. Я сочувствую этой женщине, потому что мы с ней знаем, хотя, конечно, не произносим вслух: после сегодняшнего дня ее жизнь уже никогда не будет прежней и изменится бесповоротно. Она точно не желала такого.

Я осторожно задаю ей вопросы, хотя мне совсем не хочется этого делать.

– Джанет, вы можете объяснить, зачем Найджел снял пентхаус в отеле «Ла Реймонд»? Он говорил вам, что будет там? У него были какие-то признаки депрессии – например, отсутствие аппетита, необычное поведение, снижение либидо? На него давили на работе? У него были финансовые или семейные проблемы или со здоровьем? Он не терял недавно близкого человека?

И на каждый вопрос получаю в ответ решительное «нет».

– Мой Найдж любил вкусно поесть, любил свою работу, даже если время от времени она его напрягала, – а кого не напрягает?

Вот почему она мне нравится. Даже сейчас она думает о других. Но теперь я должен задать вопрос, который на самом деле не хочется задавать и который всегда повергает жен в еще более темную бездну.

– Джанет, у Найджела мог быть роман на стороне?

Она снова разражается горькими слезами, комкается, как бумага, у меня на глазах, съеживается.

Неприятная у нас работа.

– Нет! Нет, едва ли. – Ее лицо багровеет. – Мы были счастливы в браке, детектив, во всех смыслах, хотя медовый месяц давно прошел.

Я киваю, выдавив из себя слабую улыбку.

– Мы хорошо ладили, редко ссорились. Мы были счастливы.

Я рассказываю о записке, Джанет плачет еще сильнее. О шампанском, плюшевом медвежонке, запахе духов и полотенце не рассказываю. Об этом ей знать не нужно.

– Не знаю, что сказать детям, – говорит она скорее себе, чем мне. И я снова киваю и рассказываю Джанет о сотрудниках полиции по связям с семьями пострадавших и прошу Джилл сделать все необходимое. Хотя единственное, что действительно необходимо Джанет Бакстер, – чтобы Найджел Бакстер не покончил с собой.

– Я хочу, чтобы криминалисты проверили его компьютер, записи телефонных разговоров, тщательно изучили его расписание, – говорю я команде, вернувшейся в комнату для совещаний. – Хочу покопаться в жизни Бакстера, выяснить его передвижения, найти, что или кого он скрывал. Нужно дождаться результатов коронерского расследования, а пока я хочу получить записи с камер отеля и допросить персонал.

Команда кивает и перешептывается, готовясь к работе. По самоубийцам обычно выносят открытый вердикт[17], но в случае с Найджелом Бакстером что-то (помимо твердой уверенности его жены) подсказывает мне: все не так, как кажется.

И я считаю, что я прав.

Глава 4

Она поднялась по общей лестнице в свою квартиру на четвертом этаже, вся нагруженная покупками: результат дневного шопинга в Вест-Энде. Тратить деньги было приятно – она их заработала. На адреналине она взбежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Ее распирала энергия, дизайнерские фирменные пакеты в руках задевали стены и давали ощущение власти.

Сегодня она потратила больше трех с половиной тысяч за столько же часов в магазинах «Гуччи», «Виктория Сикрет»[18], «Селфридж», «Олл Сэйнтс»[19]. Но настоящее ощущение всемогущества возникло из-за того, что произошло в «Ла Реймонд» в 106-м пентхаусе. Поразительно, как легко оказалось лишить жизни другого человека и какое истинное удовольствие она получила. Удивительно, почему она не сделала этого раньше. К тому же все сошло с рук – чем не повод отпраздновать? Она знала, что критически важны первые сорок восемь часов, но они не доставили причин для беспокойства. По крайней мере, для нее. Значит, она тщательно замела следы. Она чувствовала себя немного глупо из-за того, что в какой-то момент засомневалась в себе. Она постаралась, чтобы на первый взгляд все выглядело как брутальное самоубийство, хотя понимала: следствие выявит истинный мотив.

Подсознательно она хотела, чтобы так и вышло. Чтобы эти ублюдки действительно начали задавать вопросы. Она постаралась замести следы ДНК, однако мысль о том, что полиция в конце концов поймет, что Папу-Медведя убили, приятно будоражила.

Она представила, как кто-то – возможно, горничная – вошел в номер 106 и застал эту ужасную картину. Стать свидетелем подобного – травма для человека. Но ей только в радость осознавать, что она таким образом повлияла на жизнь кого-то совершенно незнакомого. А вот у жены Папы-Медведя сейчас по-настоящему серьезные проблемы. Она на это и рассчитывала.

Почти сразу, как только они стали общаться в интернете, он признался, что женат и у него двое детей; наверняка он называл их имена и возраст, но она лишь притворялась заинтересованной и не могла вспомнить. Но теперь жалела, что не запомнила: это позволило бы представить их горе гораздо нагляднее. Умом она понимала, что должна испытывать угрызения совести, жалость или вину перед его семьей. Потому что именно это и должны чувствовать люди. Но ее подсознание было пустым, как темная бездна. Ей недоступны такие эмоции, она могла только представлять, как выглядит и что чувствует его семья. Эмоции ей заменяла визуализация. Она представила его жену, с трагическим выражением лица сгорбившуюся и плачущую у могилы и молча винившую себя. Его детей, которые поддерживали мать, вместе с ней горюя о своем жирном, никчемном отце-изменщике. И поймала себя на том, что такие мысли вызывают улыбку. В первый раз после умерщвления она подумала о его семье. Умерщвление. Ей нравилось это слово, оно почему-то подходило больше, чем «убийство». Папа-Медведь был принесен в жертву, и его гибель вызвала у нее такую эйфорию, какой она никогда раньше не испытывала при всем своем богатом опыте девиантного, извращенного поведения. Эйфория укрепляла ее психику, заполняла пустоту внутри, и она почти чувствовала себя человеком – живым, настоящим.

Она задумывалась, чувствуют ли подобное остальные люди в повседневной жизни. Ее болезненная зависть к «обычной» жизни других, к их способности самим устраивать свое счастье была частью расстройства, которое заставляло ее добиваться и приманивать людей. А потом обесценивать и отшвыривать, но сначала высосать жизненные силы и добрые, радостные человеческие чувства и эмоции, оставив лишь сломанную пустую оболочку.

Однако к идее физического устранения она пришла не сразу. Это была мрачная, коварная, поэтапная фантазия, которая в извращенном сознании постепенно обрастала реальными, логичными чертами. Сказка, которую нужно рассказать, – сказку, к которой она должна придумать финал и освободиться.

Мысли о семье Папы-Медведя тут же улетучились, когда от голода свело живот. От шопинга разыгрался аппетит. Может, сегодня вечером она закажет доставку, прежде чем снова выйдет в Сеть. Она не хотела терять время, особенно сейчас, когда все удалось. Хотя и подозревала, что заполучить Маму-Медведя куда сложнее, чем поймать Папу-Медведя.