Анна Литвинова – Солнце против правил (страница 43)

По сотовому (одному из первых в России) вызвал «Скорую помощь» прямо к пирсу. Пока Василису везли в больницу, Барбашев совершал звонки — искал лучшего в городе хирурга, кто немедленно прооперирует, Виктор успокаивал ревущую Лию. Мальчик, Борька, сидел тихо, без слез. И когда сестра на минутку перестала рыдать, втиснулся:

— Вы можете отцу не говорить? Пока мама не поправится?

Барбашев и Виктор переглянулись.

— А вас куда? — спросил Анатолий.

— Няню нанять. Можем в лагерь, в детский сад, — начал размышлять Виктор.

Но придумывали зря: едва Василису привезли в приемный покой, немедленно потребовали назвать контакты близких. И она безропотно продиктовала домашний телефон.

Муж явился на следующий день. С удовольствием поселился в роскошном номере. Ел фрукты, грел пузо на пляже. Василису навещал коротко и сухо.

Анатолию доложили: операция прошла успешно, дети под присмотром, — и он про чепе с одноклассницей благополучно забыл. Постоянно требовал от помощника: просматривать как можно больше участков, изучать сразу же спецификации, искать подводные камни.

А Виктор чувствовал себя малышом, которому на минутку показали восхитительную игрушку и немедленно отобрали.

Василису он навещал дважды. Первый раз она была после операции, еще не отошла от наркоза, тихо стонала с закрытыми глазами и крепко держала его за руку.

А пару дней спустя мертвым голосом сказала:

— Не приходи ко мне больше. Это знак был. Не надо нам.

Он попытался спорить, но одноклассница упрямо помотала головой:

— Витя. Не уговаривай. Уже два раза. Тогда, после парашюта, едва не умерла. И сейчас тоже. Больше не хочу.

Всхлипнула, добавила:

— Это Луизка порчу наводит.

— Вася! Ну что за дикость!

Но она оказалась неумолима:

— Мы с мужем венчались. Я ему клятву дала. И нарушать ее больше не буду.

Василиса всегда была упрямой и решения своего не изменила. Виктор предпринимал попытки штурма, но вскоре плюнул — не по статусу и не по возрасту ему бегать за девчонкой. Удостоверился, что перелом зажил, последствий не осталось, — и оставил одноклассницу в покое. Тем более своих хлопот хватало.

Заболел и очень быстро ушел отец. Странная гримаса судьбы: пересадку печени в лихие девяностые пережил почти легко, а на излете тысячелетия умер от пневмонии — несмотря на все возможности и старания сына.

Мама, на нервной почве, стала вести себя странно, тревожно. Отправлялась в магазин и возвращалась без единой покупки. Уходила гулять и забывала домашний адрес. Часами сидела у окна, не сводила глаз со двора. Бормотала чепуху:

— У магазина очередь. Курей небось выбросили. Василиса опять с дочкой гуляет.

Поначалу пытался спорить — что кур в магазинах нынче с десяток видов безо всяких очередей, а Василиса живет совсем в другом месте и девочка ее давно выросла, но мама в дискуссию не вступала. Продолжала бормотать:

— Луиза твоя колдунья. Свекра в могилу свела и меня уморит… А у девочки родинка точно как у тебя.

— У какой девочки? — устало спрашивал Виктор.

— В синей коляске.

Исчерпывающе.

— А где у меня родинка?

— Вот тут, на верхней губе! — кипятилась мать.

— Нет у меня никакой родинки.

— Так воспалилась, когда ты совсем маленький был. Удалили хорошо, даже шрама нет.

Самому впору с ума сойти. О том, чтоб взять мать к себе, речи не шло — Луиза старуху в доме не потерпит. Пришлось нанимать сиделок, ездить, контролировать.

Барбашев постепенно свернул все прочие проекты и сосредоточился на масштабном строительстве. Но если в безнаказанные девяностые можно было получить участок хоть в километре от Кремля, огородить яркой изгородью да в одночасье снести дряхлый домишко из восемнадцатого столетия, то ближе к рубежу тысячелетий на поверхность стали выползать всякие общества защиты и прочие хранители исторического наследия. Отвалишь огромного бабла за землю, оплатишь проект — а стройку начинают тормозить всеми возможными способами. И прежде безотказный метод пристрелить самых борзых теперь срабатывал далеко не всегда.

Барбашев психовал, Виктор тоже вечно на нервах. Дома, ясное дело, никакого отдохновения — Луизка оборзела вконец, собственноручный салат разве что в обмен на «Мазерати» сварганит. Искал утешения у случайных красоток — вокруг успешных-обеспеченных мужчин таких крутилось немало. Чтобы снять стресс, все больше привыкал к белому порошочку. Куда лучше водки. Ни вкуса, ни запаха. И накачиваться не надо — один раз вдохнул, и сразу светло на душе.

Весной двухтысячного года дурдом — на работе и его личный — достиг апогея. В Питере, на Фонтанке, должна была начаться стройка жилого комплекса класса люкс. Проект давно выложен на сайте, часть будущих квартир уже продана, а они до сих пор не снесли полуразваленный доходный дом, что располагался на месте будущего очага роскоши. То митинг, то пикеты, то вообще пробираются внутрь в обход охраны, под бульдозеры пытаются лечь.

Барбашев и его заместитель в город на Неве практически переселились. Жили в «Европе» на Невском — неподалеку от места военных действий. Виктору отель казался излишне пафосным, но Толику всегда нравилась вычурность.

Однажды, когда торопливо вкушали ланч у окошка с видом на главный проспект, Барбашев вдруг прищурился:

— Василиска, что ли?

Виктор тоже взглянул: прямо у гостиницы (как значилось в буклете, проект К. И. Росси) остановилась группа школьников. Экскурсовод со слегка подкрашенными губами вдохновенно показывал на атлантов, что поддерживали балконы люксов, дети с любопытством глазели внутрь, на богатство интерьера, не скрываемое безупречно чистыми окнами. Среди подростков Виктор легко узнал хмурого, подросшего Борьку. А вот и Василиса — стоит чуть в стороне, держит за руку Лию. Та совсем большая девочка. Тоже, похоже, уже школьница.

На одноклассницу Виктор бросил взгляд в последнюю очередь. Втайне надеялся: она постарела, подурнела и больше его не вдохновит. Но перед обедом он заглянул в мраморный туалет, вдохнул божественного порошка — поэтому Василиса явилась перед ним ангельским видением. Впрочем, и Барбашев (тот пил только водку) оценил:

— Потянет!

Сорвался из-за стола и прямо в костюме с приспущенным галстуком бросился на Невский проспект. Виктор за ним не последовал, наблюдал в окно, как дети непонимающе уставились на Барбашева, а Василиса смутилась.

Вернулся шеф довольный:

— На ужин ее позвал.

— Мне с тобой?

— Зачем? К проституткам иди.

«Сколько лет прошло, а тебе все покоя не дает, что в десятом классе отшила», — усмехнулся про себя Виктор.

Волшебный порошок делал его добродушным и озорным.

Он не сомневался: Толику и в этот раз ничего не светит. Но хотя давно для себя решил, что оставил Василису в покое, удержаться не мог. То ли тоска навалилась по подруге детства, то ли шефу хотел утереть нос — не понимал сам.

Когда вскоре после полуночи одноклассница вышла из ресторана (Барбашев даже машину ей не вызвал), Виктор дал подруге отойти на квартал от «Европы», а потом нагнал — с букетом алых роз.

Ждал: останется последовательной в своем упрямстве, пошлет. Но она вдруг расхохоталась:

— Витя! С ума сойти! Хотя бы одно человеческое лицо среди свиных рыл!

Бесшабашно ответила на его поцелуй — прямо на Невском.

И сама спросила:

— Пойдем к тебе?

Секс получился фееричный и яростный. А разговоров не вышло: счастливая, умиротворенная Василиса мгновенно провалилась в сон. Виктор, словно мальчишка, не спал, любовался. Она во сне скидывала одеяло, и он не торопился укрывать ее снова — облизывался на худенькое, беззащитное ее тельце.

Проснулась одноклассница в семь — Виктор на всякий случай уже заказал завтрак. Она с восторгом выпила свежевыжатый сок. Налетела на семь видов соленых и копченых деликатесных рыб. С набитым ртом пожаловалась:

— Я вечно голодная. Мой супруг теперь сыроед. От орехов и шпината тошнит уже.

— Васька, — начал Виктор, — ну зачем ты с ним?

Она бросила быстрый взгляд на часы, вскочила:

— Ой, дети сейчас проснутся!

Он еще вчера слегка удивился, что осталась до утра, про наследников не беспокоилась. Но Василиса, пока одевалась, объяснила:

— Ты меня кукушкой не считай. Я их одних на ночь сроду не оставляла. Это все Борька. Твой Толик с его костюмом и золотым перстнем на парня огромное впечатление произвел. Когда на ужин собиралась, сынуля сказал: домой раньше утра не пустит. Я, говорит, другого папу хочу. Доброго и богатого.

— Так и давай все поменяем!