Анна Лис – Доктор Вернер (страница 2)
Доктор сделал глоток кофе. Сегодня он проснулся в пять утра — не от кошмара, от предчувствия. Тридцать лет работы, а руки всё равно стынут перед новым пациентом. Не от страха, но от понимания: вот-вот привезут человека, чьи деяния немыслимы для разума. И этот человек сядет напротив, заглянет в глаза и, возможно, улыбнётся.
Он поставил чашку, одёрнул халат и вышел в коридор.
Центральный корпус встретил его запахом хлорки и звенящей тишиной. Дежурная медсестра, фрау Кёлер, сидела на посту, попивая чай и увлечённо читая детектив. Увидев Морица, она оторвалась от книги.
— Везут уже, — сообщила она. — Звонили из приёмного покоя. Через пять минут будут здесь.
— Спасибо, — кивнул доктор. — Подготовьте смотровую.
— Готово.
Он направился к лифту. Нажал кнопку. Двери открылись медленно, со вздохом, будто сам лифт нехотя впускал его в преисподнюю грядущих событий.
Приёмный покой располагался на первом этаже, в крыле для особо опасных пациентов. Там были отдельные шлюзы, решётки на окнах, двери с электронными замками и санитары, облачённые в бронежилеты. Мориц не любил это крыло — слишком много железа, слишком мало воздуха. Но для Фабиана Шрамма оно подходило идеально. Когда он вошёл, конвой уже прибыл.
Четверо мужчин в чёрной форме стояли по углам, держа руки на автоматах. Двое санитаров клиники, кряжистые парни с бесстрастными лицами, держали пациента под локтями. На нём был тюремный костюм — серый, мешковатый, с нашивкой следственного изолятора. Руки скованы спереди, ноги — кандалы с короткой цепью.
Фабиан Шрамм стоял, опустив голову. Светлые волосы, зачёсанные назад, слиплись от пота. Он был худым, выше среднего роста, с бледной кожей и длинными пальцами — пальцами пианиста или хирурга. Конвоир, старший группы, протянул Морицу бумаги.
— Доктор Вернер? Документы на передачу. Подпишите здесь и здесь.
Мориц взял ручку, подписал, не глядя.
— Наручники снимаем? — спросил санитар.
— Пока нет, — ответил мужчина. — Проведём в смотровую, там посмотрим.
Он подошёл к пациенту. Остановился в двух шагах.
— Фабиан Шрамм? — спросил он. — Меня зовут Мориц Вернер. Я психиатр. Вы будете находиться под моим наблюдением в течение ближайших недель. Я задаю вопросы, вы отвечаете. Всё просто.
Пациент медленно поднял голову. Голубые глаза смотрели спокойно, без страха, без вызова. Спокойно, как у человека, пришедшего на плановый осмотр. На лице — лёгкая, едва заметная улыбка. Не злая. Не дружелюбная. Просто… улыбка присутствия.
— Здравствуйте, доктор Вернер, — сказал Фабиан. Голос был приятным — бархатистым, с лёгкой хрипотцой. — Я много слышал о вас.
— Не сомневаюсь, — ответил Мориц. — Пройдёмте.
Он повернулся и пошёл к смотровой. За спиной звякнули кандалы — санитары повели пациента следом.
Смотровая была тесной, без окон, с единственной лампой под потолком. Белые стены, кушетка, стерильный стол с инструментами. Доктор жестом велел санитарам выйти.
— Останьтесь за дверью, — сказал он. — Но если услышите шум — входите.
Санитары вышли. Дверь за ними закрылась. Мориц и Фабиан остались вдвоём.
— Сядьте, — сказал врач, указывая на кушетку.
Фабиан сел. Кандалы звякнули, цепь между ног натянулась. Он положил руки на колени, посмотрел на Морица с тем же спокойствием.
— Вы будете снимать наручники? — спросил он.
— Когда я буду уверен, что вы не представляете угрозы.
— Я не представляю, — Шрамм улыбнулся шире. — Я никогда не причинял вреда тем, кто не был моим… избранным.
Мориц сел напротив, на такой же стул, без стола между ними. Он смотрел в глаза пациенту. Тридцать лет практики — он видел множество взглядов. Пустые, злые, безумные, хитрые, молящие. Глаза Фабиана были иными. В них не было пустоты. Там было что-то живое, но неправильное. Как у хищника, который изучает добычу, но не голоден — сыт. Просто наблюдает.
— Расскажите мне о Ленарте Якобе, — сказал Мориц.
Тишина повисла в комнате. Улыбка Шрамма не дрогнула, но в глазах мелькнула тень. Воспоминание. Или удовольствие.
— Ах, Лени, — сказал он. Голос стал мягче, почти нежным. — Лени был особенным. Самым молодым. Самым красивым. Самым…
Он замолчал. Наклонил голову набок, словно любопытная птица.
— Вы хотите знать, жив ли он, доктор?
Мориц молчал.
— Все хотят знать. Следователи, родители, адвокаты. Особенно мама. Бедная фрау Якоб. Она пишет мне письма, знаете? В тюрьму. Просит сказать, где её мальчик.
Он улыбнулся. Холодно.
— Я не отвечаю. Это моя тайна.
Доктор сделал пометку в блокноте, не отрывая глаз от пациента.
— Почему вы убили остальных?
— Убил? — Фабиан поднял бровь. — Вы сказали «убил». Я предпочитаю слово «освободил». Они были прекрасны, доктор. Я хотел, чтобы эта красота осталась со мной навсегда. А живые — они уходят. Стареют. Меняются. А мои мальчики… они вечно молоды. Вечно прекрасны.
Он замолчал. Посмотрел на свои руки в наручниках.
— Вы не понимаете. Никто не понимает. Но вы — вы психиатр. Вы должны понять. Это ведь ваша работа — понимать таких, как я.
Врач отложил блокнот.
— Фабиан, я не собираюсь вас понимать. Я собираюсь выяснить, понимали ли вы, что делали. В тот момент, когда душили Маркуса. Когда вставляли бутылку в…
Шрамм перебил его:
— В списке семь имён, доктор. Но вы забыли про восьмое.
Он улыбнулся. Улыбка была широкой, почти счастливой.
— Лени жив. Хотите знать, где он?
Мориц молчал.
— Поиграйте со мной, доктор. Побеседуйте. Может быть, я расскажу. А может быть, нет.
Он откинулся на кушетке, насколько позволяли кандалы, и закрыл глаза.
Мориц сидел, смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается холод. Не страх. Нетерпение. И понимание, что с этим пациентом будет сложнее, чем со всеми предыдущими. Он встал, вышел из смотровой. Санитары ждали в коридоре.
— В палату, — сказал он. — Усиленный режим. Наблюдение круглосуточно.
Он пошёл к себе в кабинет, поднялся на второй этаж, сел за стол. Открыл папку, перечитал показания свидетелей, протоколы допросов. Нигде не было ни единого намёка на раскаяние. Только холодная, абсолютная уверенность в своей правоте. Мужчина закрыл папку, посмотрел в окно.
Дождь кончился. Из-за туч выглянуло солнце — бледное, осеннее, негреющее. Где-то там, в лесу, может быть, лежит тело семнадцатилетнего мальчика. Или он сидит в подвале, прикованный к стене, и ждёт, когда кто-нибудь его найдёт. А Фабиан Шрамм улыбается в своей палате и знает ответ.
Мориц достал блокнот, написал:
Он отложил ручку. Завтра — новая беседа. А пока — надо подготовиться.
ГЛАВА 3. Первая беседа
На следующее утро Мориц вошёл в кабинет. Первым делом он подошёл к окну. Дождь кончился. Бледное, равнодушное солнце повисло над сосновым лесом, искажая тени. Он постоял минуту, собираясь с мыслями, затем сел за стол, достал блокнот и нажал кнопку интеркома.
Через семь минут за дверью послышались шаги — тяжёлые шаги санитаров и лёгкий перестук кандалов. Мориц выпрямился. Дверь открылась.
Фабиан вошёл первым — без наручников, лишь в ножных кандалах, сковывающих шаг. На нём была серая больничная одежда, мешковатая на худом теле. Светлые волосы, влажные от недавнего душа, были зачёсаны назад. Лицо казалось свежим, спокойным. Он выспался.
Санитары остались за дверью.