Анна Леонуэнс – Путешествие в Сиам (страница 18)

– А как же этот секрет открылся тебе? – удивилась я. – Ведь ты не знаешь ни слова на местном языке, который ты презрительно провозгласил недостойным уст правоверных, сказав, что от него никакой пользы, что он только вводит в заблуждение философов и мунши.

– Суннох, суннох [65], мемсаиб! Этот секрет мне открыл не язык человеческий. Это был Анже Жибраиль [66]. Минувшей ночью он явился мне во сне и сказал: «О сын Джаффур-хана! Молитвы твои услышаны, и тебе даруется знание, в котором все эти годы было отказано кяфирам [67]. Вставай! Повинуйся! И со смирением прими сокровища, которые предназначили тебе, верному последователю пророка!» С этими словами он ударил в золотые пальмовые ветви, что держал в руках; и, хотя я уже не спал, мемсаиб, я был так потрясен его красотой и лучезарностью, что, казалось, вот-вот умру. Его сверкающие крылья цвета сапфиров ослепили меня. У меня отнялся язык, я ничего не видел. Но чувствовал исходящее от него сияние и слышал шуршание его крыльев. Он еще раз ударил в золотые пальмовые ветви и крикнул: «Смотри, о сын Джаффур-хана! Смотри на то место, где лежат сокровища того надменного вождя кяфиров!» Я встал, и ангел тотчас исчез с моих глаз, а вместо него появились сияющая золотая курица и шесть золотых цыплят. Они клевали раскаленные угольки, которые, остывая, превращались в зернышки из чистейшего золота. Внезапно я увидел большое светящееся пятно, как будто рушни [68], и оно взорвалось ровно на том месте, где была курица; и потом снова темнота. Мемсаиб, твой слуга побежал и положил камень на то место, а потом преклонил колени на том камне, обратил лицо на юг и пять раз прочитал калемах [69].

Стыдно признаться, но я расхохоталась, после чего обиженный старик поклялся, что в следующий раз, когда ангел явится ему, он нас позовет. Я приняла его условие и даже пообещала, что немедленно выдам ему десять тикалей на отвертку, если увижу зерна из чистейшего золота, которые клевали цыплята Гавриила. Мунши был глубоко удовлетворен, столь твердо он верил в свое видение.

Спустя несколько ночей после того необычного явления нас разбудили крики Биби и ее мужа:

– Проснитесь, проснитесь!

Подумав, что в доме пожар, я накинула халат и с сыном на руках выскочила в соседнюю комнату. Действительно, я увидела огонь, но в дальнем углу двора. Ночь была темная, с реки поднимался густой туман. В порывах ветра пламя костра вспыхивало и мерцало, отбрасывая вокруг неровные причудливые тени. Мунши смотрел на огонь как завороженный, ожидая, что вот-вот снова появится сверхъестественная курица. Но я в чудеса не верила и потому решительно спустилась с крыльца и в сопровождении своих дрожащих домочадцев пошла к костру.

На изодранной циновке, положив голову на камень вместо подушки, спала пожилая сиамка. Под открытое небо ее выгнала духота, а костер она развела, чтобы огонь отпугивал от нее москитов.

– Мунши, это и есть твой ангел Гавриил, – сказала я. – Так что забудь про тикали на отвертку и впредь мне такими просьбами не докучай.

Глава XI

Жизнь во дворце

Считается, что Бангкок свое название унаследовал от древней столицы Аютии, но в королевских архивах, к которым я получила свободный доступ, он именуется Крунг Тхепха Маханакхон Сиаютия Махадилок Рачатхани, что значит Королевский город непобедимого и прекрасного архангела. Бангкок обнесен двойным кольцом стен, которые разделяют его на внутренний и внешний город. Внутренние стены достигают в высоту 30 футов [70], в углах расположены круглые форты с пушками, так что в целом вся система укреплений представляет собой довольно внушительное оборонительное сооружение. В центре, в самом сердце крепости, стоит величественный дворцовый комплекс, окруженный третьей стеной, за которой находятся королевский дворец, гаремы, храм Ват Пхракэу и Маха Прасат.

Маха Прасат – грандиозное четырехугольное сооружение, которое венчает строгий по форме и пропорциям длинный шпиль. Здание освящено, и здесь усопшие правители Сиама двенадцать месяцев ждут кремации. После сожжения сюда же помещают их прах в золотых урнах. В тронном зале Маха Прасат коронуют на престол новых монархов и проводятся все придворные церемонии. В дни некоторых больших праздников и событий государственной важности Его высокопреосвященство отправляет здесь службу, на которой присутствует весь королевский двор, в том числе главные дамы гарема. Их место за тяжелыми портьерами из шелка и золота, которые свисают с потолка до самого пола. Жуя бетель, они перешептываются, смеются и выражают восторг всякими другими способами, присущими их полу, когда украдкой поглядывают из своего укрытия на внешний мир. Ибо, хоть они и живут в заточении под строгим надзором, жизнь большого города со всеми ее страстями, суетой и романтикой от случая к случаю, словно блуждающий пытливый луч света, проникает в темноту сердец этих табуированных женщин, будоража их детские умы, пробуждая в них живой интерес к непознанному и наполняя смутной тоской.

В этих стенах с некоторых пор прятались беглецы и греховодники всех мастей – всякого социального положения, со всех районов города, – для которых обнаружение означало смерть. Но здесь, в своем прибежище, они были неприступны. Здесь женщины, переодетые мужчинами, и мужчины в нарядах женщин скрывали самые злостные пороки и преступления, одновременно гнусные и ужасные, и самые противоестественные, какие только способен измыслить человеческий ум. Это был склеп, где люди гнили, разлагались живьем; обитель мрака и одиночества, откуда навсегда были изгнаны счастье, надежда, свобода, истина; незыблемой оставалась лишь материнская любовь.

Король [71] был средоточием света и жизни, сияющим диском, вокруг которого роились эти странные мухи. Большинство женщин, составлявших его гарем, были благородных кровей – самые красивые дочери сиамских вельмож и принцев соседних зависимых государств. Покойная королева-консорт приходилась ему единокровной сестрой. Агенты, обосновавшиеся в Пекине, Фучжоу и разных уголках Бенгалии, ежегодно поставляли в королевский гарем молодых китаянок и индианок. Но, помимо этого, год за годом немалые суммы предлагались через частных поверенных в Бангкоке и Сингапуре за красивую англичанку знатного происхождения, которая стала бы украшением великолепной коллекции королевских женщин. Я покинула Бангкок в 1868 году, и к той поре желанная особа пока еще не появилась на рынке. Хитрые commissionnaires [72], дабы не потерять доходное место и заработать на жизнь, время от времени посылали Его Величеству пикантное фото какой-нибудь британской Нурмагаль, которая якобы уже была на пути в гарем. Однако товар до покупателя так и не доходил.

Если б король питал склонность к галльской экзотике, пожалуй, его требование было бы удовлетворено скорее. Я помню немало щедрых предложений от француженок, которые вкладывали свои carte [73] в адресуемые ему письма. «Предложения» были более удивительные и настойчивые, нежели многие из тех, что мне по долгу службы случалось переводить. Но капризный король испытывал ужас перед интригами французов, будь то священники, консулы или lioness [74], с которыми он был исключительно бдителен, опасаясь, как бы стараниями одной из этих сирен-авантюристок он не обзавелся франко-сиамским наследником трона божественных Пхрабатов.

Как и многие главные члены королевской семьи, Его Величество вставал в пять часов утра и тотчас же съедал легкий завтрак, который приносили ему дамы, обслуживавшие его ночью. После чего в сопровождении этих дам, своих сестер и старших детей он спускался на длинную дорожку, проложенную по всем аллеям от одних ворот до других. По левую руку Его Величества выстраивались в ряд по старшинству титула сначала его дети, затем его сестры-принцессы и, наконец, жены, их фрейлины и рабы. Перед каждым ставили большой серебряный поднос с вареным рисом, фруктами, пирожками, сельдереем. На некоторых даже лежали сигары.

В начале шестого распахивались ворота Пату Дхармина («Врата Достоинства»), в народе называемые «Пату Бун», и по обе стороны от них вставали на страже амазонки. Затем появлялась процессия священнослужителей в составе ста девяноста девяти человек, которых справа и слева сопровождали воины, вооруженные мечами и дубинками. Входя в ворота, через которые они всегда появлялись, монахи распевали:

– Вкушая мясо, помни: это тлен! Ешь, только чтобы жить и познавать себя, увидеть свою истинную суть! И говори ты сердцу своему: «Я землю ем лишь для того, чтобы придать ей жизнь».

Завтрак священнослужителей

Потом священнослужитель, возглавляющий процессию, выдвигается вперед, опускает глаза и с выражением почтения на лице протягивает чашу, которая висит на веревке, перекинутой через его шею (до сей минуты эта чаша была спрятана в складках его желтого одеяния). Члены королевского семейства даруют монаху фрукты или пирожки, рис или сладости. То же самое делают все его братья. Если случайно кто-то из домочадцев короля замешкался, не успев подготовить свой дар, монахи не останавливаются и не ждут, а продолжают медленно продвигаться вперед, принимая – ни словом, ни взглядом не благодаря – лишь то, что дается им по доброй воле. Когда замыкающий процессию получает свои дары, монахи, все так же распевая, уходят через ворота под названием Дин, или на придворном языке Притхри («Врата Земли»).