Анна Лазарь – Пустой стул (страница 3)
— А когда вы в последний раз чувствовали просто радость? Не удовлетворение от выполненной задачи, а именно лёгкую, безусловную радость?
Максим открыл рот, чтобы выдать заранее заготовленный, социально приемлемый ответ — «когда защитил проект» — и вдруг с абсолютной ясностью понял, что это было бы ложью. Тогда он не чувствовал радости. Он чувствовал глухое облегчение. Что всё прошло по плану. Что не подвёл. Что систему не раскритиковали.
— Я… не знаю, — сказал он честно, и эти три слова прозвучали громче всей предыдущей речи.
Тишина в комнате стала осязаемо плотнее, наполнив пространство между ними.
— Максим, — очень мягко сказала Алина, — иногда тело начинает говорить за нас — кричать, бунтовать — тогда, когда мы слишком долго молчим внутри. Когда чувствам не остаётся другого выхода, кроме как стать симптомом.
Эти слова легли не просто тяжело — они легли истиной, которую невозможно было отринуть. Они объясняли метро. Они объясняли всё.
— Мы можем попробовать разобраться в этом вместе, — добавила она. — Если вы решите продолжать.
Максим встал, движение было резким, почти механическим.
— Я подумаю. Больше он не сказал ничего. Просто вышел, стараясь не хлопнуть дверью.
На улице дул колючий осенний ветер. И он вдруг понял, что этот холод — прямое продолжение того самого внутреннего сквозняка, который теперь дул из него самого. Он застегнул пальто на все пуговицы, но холод был не снаружи. Он шёл изнутри — из той самой только что обнажённой трещины, которая теперь зияла не пустотой, а требованием ответов на вопросы, которых он боялся задавать.
Глава 5. Пыль воспоминаний
Максим пришёл домой поздно, словно возвращался не с работы, а с поля боя, на котором не было ни побеждённых, ни победителей. В квартире было тихо — так тихо, что он на секунду остановился в прихожей, будто прислушиваясь к пустоте. Не к звукам, а к их отсутствию. Это была не мирная тишина, а выхолощенная, звенящая.
Он включил свет, резкий и безжалостный. Снял пальто, аккуратно повесил его в шкаф и в этот момент поймал себя на том, что делает это с преувеличенной тщательностью, как будто от этого ритуала зависит равновесие всего мира. Потом прошёл на кухню. Поставил чайник, услышав привычное шипение нагревательного элемента. А потом выключил — не потому что передумал, а потому что забыл, зачем вообще включал. В голове образовалась короткая, бессмысленная петля: чай -> кипяток -> чашка ->
Он прошёл в спальню, не раздеваясь, и лёг на кровать, уставившись в потолок. Матрас был мягким, тёплым, слишком удобным — он чувствовал его, как что-то отдельное от себя, как ложную улыбку. Он полежал так несколько минут, пытаясь силой воли выровнять дыхание, а потом резко сел, будто его подбросило внутренней пружиной.
Ему нужно было движение. Действие. Любой подтверждённый факт собственного существования. Он встал. Пошёл на кухню. Движения были чёткими, как у робота, выполняющего процедуру самоочистки. Налил себе воды. Выпил большими, жадными глотками, пытаясь смыть остатки того разговора, и тот холодок, что всё равно остался внутри. Вернулся. Снова лёг. Кровать больше не была местом отдыха — она стала полигоном для бессмысленной внутренней битвы, местом ожидания чего-то, чего он не мог назвать: сна, который не шёл, и покоя, который не наступал.
Только ближе к полуночи он наконец остался лежать, глядя в темноту, словно в чёрное зеркало, отражавшее его собственную пустоту. И именно в этот момент, когда сознание уже отключилось от дневных рубежей, но ещё не погрузилось в сон, в голове вдруг всплыло то, чего он не ждал. Не мысль. Не чёткое воспоминание. А призрачное, но ощущение. Всепоглощающий холод. Как будто он снова лежал на полу. Не в своей квартире. Не сейчас. А где-то далеко во времени и пространстве собственной жизни.
Под его ладонями были жёсткие, холодные доски паркета — они отдавали холодом прямо в кости, медленно высасывая тепло из маленького тела. Воздух пах пылью и чем-то старым — нафталином от ткани, кисловатой бумагой книг, чужими вещами. Запахом чужого дома, который почему-то был его. Перед ним была дверь. Закрытая. Он не видел её полностью — только тёмную нижнюю кромку и узкую полоску света под ней, такую тонкую и недостижимую. Максим вдруг осознал с ошеломляющей ясностью, что он… маленький. Он не знал, сколько ему лет. Три? Четыре? Шесть? Он просто был маленьким. И беззащитным. И очень, до физической боли в горле, хотел, чтобы дверь открылась.
В груди появилось странное, сдавливающее чувство — будто кто-то медленно, безжалостно сжимал его изнутри. Невыплаканные слёзы, застывшие комом. Маленькие пальцы в том сломанном кадре памяти тянулись вперёд, к двери, но не дотягивались ни на миллиметр. Он хотел позвать «мама». Или «папа». Или просто чтобы кто-нибудь пришёл. Но не мог. Голос будто застрял где-то внутри, закупоренный страхом, запретом, непонятным тогда, но абсолютным правилом: нельзя шуметь. Нельзя просить. Надо тихо.
Максим резко открыл глаза, словно вынырнув из ледяной воды. Сердце билось часто и мелко, как у пойманной птицы. В комнате было всё так же темно. Всё так же тихо. Современно, безопасно, стерильно. Он провёл ладонью по своему лицу — по щеке, которую только что физически чувствовал прижатой к холодному полу. Кожа была тёплой, сухой, ухоженной. Но внутри, в самой глубине костей, всё ещё вибрировал тот детский, первородный холод. Он машинально потёр ладони одну о другую, как будто стряхивая невидимую пыль с того паркета, пыль времён, которая вдруг оказалась под его ногтями. — Что за чёрт… — прошептал он в абсолютную тишину спальни.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.