Анна Кривенко – Нежеланная невеста. Попала в тело толстушки (страница 28)
— Ты не понимаешь! — воскликнул Алексей, уже почти сорванным голосом. — Ты становишься… объектом. Все смотрят на тебя, а я… я…
— Ты? — переспросила я, поднимая бровь.
Он вдруг замолчал, уставился куда-то в стену, будто там была инструкция "что делать, если вас разоблачили". Неловкое молчание повисло между нами, как мокрая простыня.
— Алексей, — сказала я мягко, — я благодарна тебе за заботу. Правда. Но если ты считаешь, что твоё достоинство можно запятнать моим пением, то, боюсь, ты просто не знаком со словом «доверие».
Он скривился, но больше ничего не сказал. Развернулся на каблуках и вышел. Даже дверью не хлопнул. Вот уж удивил.
Виталий не выдержал первым.
— Ну… теперь точно можно сказать, что у нас пошёл третий акт?
— Пожалуй, — ответила я, поднося чашку к губам. — Главное — чтоб не в стиле трагедии.
— Ну, если он будет продолжать в таком духе, то это будет скорее фарс.
— Или опера-буффа, — добавил Левандовский. — С бархатными костюмами, глубокими декольте и непременным скандалом в финале.
Мы рассмеялись.
Но я задумалась. Алексей бесился не из-за приличий, не из-за репутации. Он бесился… потому что внимание других ко мне его задевало. И это, признаться, делало его гораздо менее раздражающим.
Хотя я всё равно не собиралась отменять встречу с бароном. Всё-таки, как бы там ни было — петь приятнее, чем выяснять, кто из нас сильнее хлопнет дверью.
Глава 23. Музыкальный вечер…
Это был обычный светский вечер. Полумрак комнаты обволакивал, прятал несовершенство обстановки и приглушал звуки вечернего бала, гремящего где-то за дверью.
Именно сюда Анастасия привела Егора, молодого аристократа двадцати семи лет, скрывая раздражение за учтивой улыбкой.
Он сел на софу около нее и томно вздохнул. Его неуклюжее тело с острыми плечами и длинными руками, как будто плохо собранное, все время пыталось приблизиться к ней, намного ближе, чем позволяли приличия. Взгляд горел неукротимой страстью, глупой и самоуверенной. Анастасия не могла не видеть того, насколько он жаждал прикоснуться к ней.
— Моя милая Анастасия, — прошептал молодой человек, осторожно притронувшись к ее руке. Его голос дрожал, словно ему не хватало сил сдерживать чувства. — Я не могу больше ничего таить в себе. Когда вы позволили мне прикоснуться к вам, я понял, что вы, наконец, почувствовали то же, что и я.
Он приблизился и поцеловал ее с неопытной поспешностью. Его губы обожгли ее кожу, и внутри Анастасии всё сжалось от отвращения. Она терпела, как терпят неприятный запах или прикосновение к грязной, мокрой тряпке.
— Дорогой, — мягко проговорила она, чуть отстраняясь, — не стоит слишком спешить, дверь не заперта, кто-нибудь может войти.
Егор, кажется, не услышал, его глаза метались по ее лицу, он едва дышал от восторга.
— Вы даже не представляете, как я счастлив, — прошептал он почти благоговейно. — Вы первая, кто не оттолкнул меня, первая, кто понял.
Он был глуп, безнадежно безысходно глуп, слишком самоуверен, чтобы видеть плохую игру Анастасии, слишком ослеплен, чтобы понять, насколько его хотят использовать.
Девушка чуть склонила голову, игриво улыбнулась, будто застенчивая девица, и проговорила:
— Думаю, мы займемся чем-то подобным позже.
Она поправила волосы, лукаво посмотрела на него и добавила:
— Когда будем в более подходящем месте.
Егор сглотнул. Его высокий худощавый силуэт в неуклюжем костюме напомнил мальчишку, переодетого в наряд взрослого. В его взгляде сияла трепетная преданность, как у дворового пса.
Анастасия подалась вперед, ее голос стал мягче.
— А пока не могли бы вы мне помочь?
— Всё, что угодно! — воскликнул он с пылкой готовностью. — Ради вас абсолютно всё!
Она кивнула и, тщательно подобрав слова, проговорила:
— Сегодня на вечере будет одна дама. Ее трудно не заметить. Она очень объемная, пышнотелая и совершенно безобразная.
Егор нахмурился, и уголки его тонких губ опустились из-за брезгливости.
— Фу, какая мерзость! Такие вообще не должны показываться в приличном обществе. Я уверен, Эраст Дмитриевич не допустит подобного позора, он ведь очень высоко ценит гармонию и эстетику.
— Она умеет петь, — с досадой добавила Анастасия, — и этим пользуется. Пение — ее щит. Она пробивает себе путь в обществе, потому что наличие голоса позволяет окружающим закрыть глаза на всё остальное.
В ее голосе звучало отвращение — искреннее, неприкрытое. Ей хотелось уничтожить свою соперницу, растоптать и всячески подавить. Анастасия не могла позволить ей завоевать популярность.
— Эта женщина однажды унизила меня. Грубо, без причины. Я этого забыть не могу, и простить тоже. Поэтому я нуждаюсь в вашей помощи.
Егор выпрямился, грудь его раздулась, словно он собрался совершить великий подвиг.
— Вы хотите, чтобы я дал ей понять, где ее место? Я сделаю это ради вас, ради гармонии. Я сам не выношу людей с внешними недостатками. Мы с вами — цвет общества, а такие, как она, его уродуют.
Анастасия едва сдержала усмешку. Каким же он был самодовольным и глупым, этот ничтожный индюк! Его влияние в свете основывалось на количестве отцовских денег, поэтому его терпели, а за глаза называли «уродливой палкой». Он и правда был, как деревянная, высокая, неуклюжая жердь. И он называл себя цветом общества?
Но сейчас Анастасия нуждалась даже в таком ничтожном человеке.
Егор покинул комнату с видом триумфатора. Казалось, он только что получил орден за особые заслуги перед обществом.
Анастасия осталась одна, тихо выдохнула, и губы ее медленно растянулись в холодной расчетливой улыбке.
Да, Ирина великолепно пела, но что толку, если ее можно уничтожить всего одним словом, сказанным в правильный момент? Внешность, как она слышала, ее слабое место. Стоит задеть эту струнку, и девица дрогнет, засомневается, устыдится, а потом и вовсе исчезнет из всех этих вечеров, где царит истинная красота и порядок.
Я не особенно готовилась к музыкальному вечеру. Репертуар у меня был вполне приемлемый. Около пятнадцати песен — этого с головой хватало, если учесть, что публика ожидалась не слишком взыскательная. Поэтому я не волновалась никаким образом.
Когда уходила из поместья на это мероприятие, Алексей рвал и метал. Но это не помогло изменить моего решения. Глянул на меня так, будто хотел стереть с лица земли. В том взгляде было всё — от ярости до унижения, от боли до бессильной злобы. Я даже удивилась этому урагану чувств. Но на самом деле мне было всё равно.
На вечере молодежи было немного. Нашлась стайка юных девиц.
Я отметила их присутствие краем глаза. Тонкие, звонкие, нарядные, будто с обложки модного журнала. Мне, конечно, до них было очень далеко. В этом обществе женщины в теле, такие как я, особо и не встречалось. Видимо, тут было принято морить себя голодом до обморочного состояния ради иллюзии утончённости.
Меня это ничуть не смущало. Я знала себе цену. Всё-таки выросла-то я на Земле, а там с этим проще.
К тому же, на мне сегодня было персиковое платье, извлечённое из гардероба Ирины. Оно безумно мне шло. Шёлк струился по коже, как вода. А корсет… Ах, этот корсет! Сдавливал рёбра с такой страстью, будто хотел доказать, что я обязана страдать ради красоты, как все. Именно из-за него я выдержала сутки на фруктах и кефире, чтобы поместиться в амечательное платье.
Поэтому я выдержу этот вечер.
Я спела, кажется, четыре песни. Зал принял тепло, даже кто-то аплодировал. Когда Эраст объявил перерыв, я испытала почти физическое облегчение. Горло болело, спина ломила, а желудок кричал во весь голос.
Я схватила тарелку с фруктами и орехами и поспешила в дальний угол зала, в тихое место, где можно было хотя бы немного отдохнуть.
Но, конечно же, не успела я как следует даже сесть, как рядом появился некто.
— Барышня, — начал странного вида молодой человек, поджав губы так, будто собирался плюнуть мне в лицо.
Нахмурившись, я начала его рассматривать. Высокий, сутулый, как гниловатый тополь, с длинным морщинистым носом, мелкими глазами, прищуренными с подозрением и презрением. Возможно, если бы не выражение лица, он выглядел бы простым, хоть и странноватым парнем. Но вот эта мрачность дико отталкивала.
— Вам не кажется, — продолжил он гнусавым голосом, — что перед тем, как являться в приличное общество, вам следовало бы похудеть?
Я едва не подавилась куском яблока, который еще не успела прожевать. Пыталась понять — он что, шутит? Но в голосе этого петуха не было ни грамма веселья, только море презрения.
— Простите, что вы сказали? — переспросила я хмуро.
Он вскинул острый подбородок повыше, словно возгордился тем, что собирался сказать.
— Я имел в виду, что людям… хм… некрасивым, отталкивающим и откровенно уродливым не место в нашем обществе. Вам, сударыня, следовало бы заняться собой. Вы, видимо, едите, как экзотическое животное. Слон, например. Иначе как объяснить такую необъятность?
Я замерла. Внутри меня всё сжалось до крошечной точки от невероятного ощущения унижения. А потом тут же раздулось и разгорелось, как пламя. Я даже ущипнула себя за руку. Может, это сон?
Нет, не сон. Этот мерзавец стоял передо мной и извергал свои мерзости, совершенно не стесняясь. И что самое дикое — он был абсолютно уверен в своей правоте.