Анна Коростелева – Цветы корицы, аромат сливы (страница 5)
– Если дедушка разбогател в войну нечестным путем, то проклятие могло лечь на весь наш род, – предположил Сюэли в разговоре с аспирантом Ди. – Тогда то, что меня забросило в Москву, может быть не только не случайно – это может быть, самое мягкое из того, чему суждено со мной случиться.
– Что произошло, неизвестно, – спокойно сказал Ди. – Вероятность того, что твой дедушка, например, герой, пока что ничуть не меньше, чем вероятность обратного. Глухие намеки какие-то, сплетни…
– А Москва? – возразил Сюэли.
– Да, это, конечно, весомый аргумент, – согласился Ди. – Коль скоро ты здесь, стало быть, Небесная канцелярия о тебе позаботилась.
– Если мой дедушка был преступником, то получается, что преступление было очень велико.
– Да, – оглядывая комнату, сказал Ди. – Это так.
– Пока бабушка остается в больнице, мне не у кого даже спросить.
У Ди была припрятана на черный день пара бутылок китайской водки, настоянной на змеях. Редкая, дорогая вещь.
– Ты с какой змеей предпочитаешь – с полосатой или с пятнистой? – спросил Ди, протирая бутылки и разглядывая змей на свет.
– Я вот с этой… с черным хвостом, – сказал Сюэли.
В тот вечер они напились.
Следующие два дня Вэй Сюэли фактически отсутствовал в этом мире, сидел на занятиях безучастно. Быстро узнать, что произошло в поселке Ляньхуа, возможности не было. Он знал наизусть очень многое из Сыма Цяня, – никогда не думал, что это может выйти боком, – и сейчас знание классической литературы терзало его: «А что сказать о средненьких людях, которые плывут себе в водах, и в водах смутного времени притом? Они встречаются с бедой столь многочисленных людей, что возможно ли всех упомянуть? Есть поговорка у простых: „Где знать мне совесть, знать мне честь? Коль польза от него мне есть, то в ней и будет моя честь“». Сюэли сжимал зубы.
«Как я посмею сдать это сочинение, если вся моя ученость, которой я так кичусь, и мое относительное благополучие, может быть, построены на бедах людей во время этой же самой войны?», – подумал он и написал вместо этого пару абзацев об императоре Цинь Шихуанди – хоть не так стыдно.
– Во время войны твоего дедушку стукнуло по башке! – прокричала бабушка в телефонную трубку. – И Ван Гоушэна тоже!
– И что?
– И ничего. Оклемались.
– Подожди! Чем дедушка занимался во время войны?
– Не знаю, внучек, как тебе сказать. Очень хорошо, что ты поехал в Москву!
– Как – «хорошо»? – опешил Сюэли. Такая интерпретация событий показалась ему внове.
– Ты сможешь поискать своего дедушку. Он ведь бежал в Россию. В конце сорок четвертого года.
– Как бежал в Россию?
– Ну, как? Перешел границу.
– Зачем? Зачем он бежал в Россию?
– В Китае люди уж слишком плохо думали о нем. Дома соседи на него так недобро косились…
– А что он сделал?
– Ничего он плохого не сделал. Твой дедушка был прекрасным человеком. А что о нем говорили – это просто язык не поворачивается произнести! Даже повторять не хочу!
– Что о нем говорили? Скажи мне – что о нем говорили?
– Мерзавцы, – сказала бабушка в трубку и побежала обслуживать клиентов в лавке. Слышно было, как на том конце провода от порыва ветра зазвенели фэнлины.
– Представь, мой дедушка бежал в Россию, – сказал вечером Сюэли Ди.
– Дедушка-преступник, скрываясь от правосудия, или дедушка-разведчик, добыв японские документы необыкновенной важности? – уточнил Ди.
– Этого я до сих пор не знаю. В этом Ляньхуа… – Сюэли задумался, как поточнее сформулировать то, что он узнал от бабушки, и понял, что не узнал-то практически ничего, – в какой-то момент всех стукнуло по голове.
– Я могу подписать тебе у Недосягаемова письмо для работы в закрытых архивах, – тут же предложил Ди. – Кстати, все аномальное, что попадает в Россию, каким-то образом, я не знаю, рано или поздно прибивается к Москве, э-э… налипает на нее, – сообщил он. – Можно покопать.
– Покопать. Я понял, – сказал Сюэли, представив себе, как он прямо руками раскапывает по ночам безвестные могилы.
– Для начала спишись с Ван Гоушэном – пусть скажет то, что знает.
– Не могу. Если то, что он расскажет, правда, это невыносимо стыдно. Придется ведь сказать, что я внук Ли Сяо-яо. Если вранье, то зачем мне вранье?
– Ты будешь знать народную версию.
– Я… не представляю, как ему написать.
– Послушай, ведь твоя бабушка сказала, – заметил Ди, облокачиваясь на спинку кровати, – что Ли Сяо-яо был прекрасным человеком. В то же время она неплохо его знала, поскольку прожила с ним…
– Есть такое старинное литературное выражение –
Через неделю Саюри случайно прочла сочинение «О Второй мировой войне», брошенное Сюэли на подоконнике в общаге.
– Ты знаешь, да, – сказала она внезапно с напором. – Мы пограбили у вас немало культурных ценностей. Даже и сейчас одна такая культурная ценность есть у меня. Древняя китайская памятная вещь. Обыщи меня.
– В самом деле? – с улыбкой сказал Сюэли, вставая с кровати.
Поиск культурных ценностей в то же мгновение превратился в эротическую игру, так раздвигающую границы откровенности, что даже Ху Шэнбэй перестал ворочать мебель за стеной, на цыпочках вышел и ушел погулять до вечера.
К удивлению Сюэли, идея обыска не была от начала и до конца шуткой, имевшей исключительно эротическую цель: поиск принес свои плоды – в кармане хаори у Цунами-сан оказалась та самая антикварная вещица, которую он видел у детей из школы с уклоном в китайский язык, когда разыгрывал в их сценке Ли Бо. Он машинально сунул ее тогда в карман, чтобы освободить руки, и забыл отдать потом по причине сильнейшего головокружения. Впрочем, у Сюэли не возникло ни малейшего желания вернуть находку: что бы это ни было, конфисковать это именем Китая и в пользу Китая – единственно разумный поступок в этой ситуации, подумал он. Он и сейчас не понял, что это такое. Было похоже на обломок яшмового украшения, но непонятно, откуда отломано, потому что нигде не было скола: только если выпало из оправы. Он хотел определить эпоху, но не смог рассмотреть вещь детальнее, потому что контекст, в котором он отыскал ее, не располагал к вдумчивому изучению. Во всяком случае, он переложил ее из кармана Саюри к себе в карман.
– Вот эту «Зеленую птицу»… братьев Гримм… на которую мы скоро идем смотреть балет, – начал Сюэли. – …Можно я туда не пойти?
Услышав это, Немила Гориславовна немедленно дала ему задание: сходив на балет, подробно изложить в письменном виде все отличия постановки театра Сац от собственно пьесы Метерлинка. И как ни пытался Сюэли объяснять, что эта птица в китайском переводе действительно такая сине-зеленая… ну, зеленоватая, – ничего не помогало. Под горячую руку выяснилось, что он все это время неверно воспринимал имя Немилы Гориславовны, изначально неправильно его запомнив (на самом деле она была Наина), и это стало последней каплей.
– Ничего, синие волшебные птицы луани – вестники появления Си Ван Му, повелительницы Запада, – утешил его Ди, но, выходя за дверь, не выдержал и сам заржал.
И вот теперь Сюэли сидел у себя в комнате на краешке стула и выводил: «Перво-наперво, в пьесе автора волшебная вещь представляет собой бриллиант на шапке, который должен повернуть, а в спектакле волшебной дудочкой заменили» и так далее.
– В эпоху Восточная Цзинь был один малоизвестный писатель, Лу Сян, – сказал он, обращаясь к Шэнбэю, Лю Цзяню и Чжэн Цину, которые резались в его комнате в мацзян, – который утверждал, что в абсолютно любом произведении, о чем бы оно ни было, непременно должна присутствовать такая большая птица, очень большая, огромная птица. И эта огромная птица сидит себе и ни на кого не обращает внимания, потому что ей на всех наплевать. Ни на кого не смотрит эта птица, повернулась ко всем спиной. Причем Лу Сян не указывает, что это за птица, – луань, фэнхуан ли это или другой конкретный вид. Потом наконец птица поворачивает голову и смотрит так, чуть-чуть, одним глазом. Историки литературы более поздних эпох спорили о том, подразумевалось ли под этой птицей провидение или что-то иное.
– А в произведениях самого Лу Сяна была эта птица? Которая везде должна быть? – лениво поинтересовался Чжэн Цин.
– Что интересно, нет, – живо ответил Сюэли и вскочил. – Об этом я как-то не подумал. – Он начал ходить по комнате, насколько позволяло пространство. – Лу Сян никогда не переводился ни на какие языки. Но вот что приходит мне в голову: что Метерлинк каким-то образом реализовал концепцию Лу Сяна!
Благодаря Ди Вэй Сюэли попал в одно из самых засекреченных учреждений в Москве – в ЦГАТД (Центральный государственный архив трофейных документов). В это огромное серое здание он даже шел от метро «Водный стадион» с оглядкой, поскольку подписал бумагу о том, что никому не выдаст его местонахождения.
Как Сюэли позднее объяснял Ди, по-видимому, это здание прежде было тюрьмой, и когда его отдали под архив, кабинеты нумеровались в порядке освобождения камер. Чтобы отдать отношение из МГУ, он бродил по катакомбам несколько часов, пока самый настоящий дворник в фартуке, с метлой и окладистой бородой не спросил его: «А ты чего прищурился?». Сюэли вовсе не прищуривался, это был нормальный для него раствор глаз, зато он наконец сумел задать свой вопрос и получить доброжелательный ответ.