Анна Коростелева – Цветы корицы, аромат сливы (страница 19)

Цунами-сан приплелась в кимоно с морскими огурцами, как определил это для себя Сюэли, вся несчастная, с головной болью. К изумлению Саюри, ей сунули в нос бумаги. Судя по виду этих бумаг, на них ставили кружки с чаем и стряхивали пепел. Они проштампованы были печатью штаба Пятой армии.

– «Сегодня господин полковник Кавасаки… проявил великодушие: он разрешил родственникам похоронить труп, который валяется здесь у нас около ворот. По этому поводу господин Аоки Харухико сложил хайку, которое непременно останется в веках», – с трудом подбирая слова, медленно перевела Саюри. Перевести само хайку она уже не смогла. Там было что-то про коршуна в восходящих потоках воздуха.

– Я и без этого знал, что японцы – очень странные люди. Спасибо. Я узнал это достаточно давно благодаря тебе, – ласково сказал Сюэли. – Давай пропустим это хайку.

– Это личные и исторические записки лейтенанта Итимуры Хитоси… Он… хотел достичь бессмертия.

– Что? – Сюэли подумал, что ослышался.

– Нет, не так. Он думал, что ведет историческую хронику большой важности.

– Знаешь, есть разница небольшая.

До поздней ночи они сидели над «Заметками об истоках величия Японии», возвращались назад, находили более ранние куски, объясняющие смысл более поздних, склеивали сведения об отдельных людях в по возможности связную картину работы отряда «Курама Тэнгу» на территории Китая.

Странно. Дедушка чинил часы, разные пружинные механизмы… делал многоярусные вертушки, кукол-бонз, которые кивают головой… Один такой хэшан до сих пор сидит у бабушки на туалетном столике, кивает.

Никогда Сюэли не предполагал, что дедушка был хранителем Императорского театра теней.

…Саюри, скрестив ноги, сидела на кровати Сюэли с записками Итимуры в одной руке, другую она слюнявила и листала японско-русский словарь. В электронном сдохла четвертая пара батареек.

– «Накадзима Хидэко по приказу командования и по указаниям Аоки-сан составил подборку свидетельств различных людей о том, что театр теней видели у Ли Сяо-яо, чтобы он не мог отпираться. Сам Аоки-сан в это время составил точную и доказательную бумагу о том, каким путем Императорский театр теней оказался у этого человека. Это был путь несложный: в Пекине Ли Сяо-яо владел мастерскую…»

– Держал мастерскую. Владел чем, пятый падеж, – механически поправил Сюэли. У него ни кровинки в лице не было.

– «…держал мастерскую кукол, механизмов и резьба по дереву. В Императорском театре теней расшатались головы у некоторых кукол и попортилась немного обивка сундука. Незадолго перед изгнанием и отъездом императора из Запрещенного города…». Странно. Мне стало лучше. Я так скверно себя чувствовала, но пять дней просидела тут скрюченная со словарем, – и стало лучше! Почему? – спросила Саюри.

– Потому что ты Цунами-сан, – Сюэли никогда не трудился подыскивать логичные ответы и определения, да и вообще не раздумывал над репликами в разговорах с японкой: годилось что угодно. – «Из Запретного города».

Cо вздохом Саюри уткнулась опять в бумаги.

– «…Из Запретного города Ли Сяо-яо принесли и вручили на починку весь целиком Императорский театр теней только на один месяц. Но за этот месяц император и императорский двор уехал в некоторой суматохе из Пекина, и театр забыли забрать. Он аккуратно сохранял предмет, чтобы возвращать. Когда позднее, в 1935 году, Ли Сяо-яо переехал в Хунань…»

– Я понял, – сказал Сюэли.

– «Этот комплекс сведений отряд „Курама Тэнгу“ имел в своих руках, чтобы невозможность для Ли Сяо-яо вывернуться и отговариваться, что он ничего не знает».

– Наступление начнется 14-го января. Только с шести часов утра этого дня придворный институт онмёдзи в состоянии обеспечить поддержку нашей локальной операции, – сообщил полковник Кавасаки. – До этого они призывают и просят о содействии по другому поводу очень сильного ками, который, наоборот, может развалить всю нашу операцию, если услышит о ней.

– Этот институт придворных онмёдзи вертится там, как флюгер, – тихо заметил Аоки. – Что за люди!..

– А что, собственно, дает вам ваше сотрудничество с лисами? – отвлек его вопросом доктор Накао, который вообще не слушал, что говорит полковник.

– Многое. Ну, например… В ноябре 1930-го года на Идзу я погиб бы в землетрясении, если бы меня не вывели из опасной зоны лисы. Они буквально тянули меня за одежду. Деревня, которая осталась позади меня, как только я вышел за окраину, рухнула в руины. Но ваш вопрос, доктор, не вполне корректен. Обычно мы спрашиваем себя не что может нам дать наша дружба с лисами, но что мы можем дать лисам.

– Господин Аоки! Насколько быстро вы сможете подтвердить подлинность театра теней? – обратился к нему Кавасаки.

– Грубую подделку я отличу сразу. Я читал много описаний этого произведения искусства, очень детальных. Но, в любом случае, мы ведь собираемся проверить действие театра на месте?

– Безусловно.

– Тогда действие театра скажет само за себя.

– Мы хотим от него, чтобы он продемонстрировал работу театра, а это невозможно сделать под давлением. Нельзя за сутки написать пьесу из-под палки, – сказал доктор Накао. – Поэтому нашим оружием должно стать… во всяком случае, не оружие, – и лапка каппы обвела двух до зубов вооруженных часовых, сидевших на полу у дверей, как учитель обводит грубую ошибку.

– Если я правильно вас понимаю, мы хотим, чтобы ядовитая змея аккуратно и осторожно, в атмосфере взаимного доверия и доброжелательности поделилась с нами ядом, – сказал Кавасаки Тацуо.

– Да, ваше образное сравнение довольно точно, – кивнул доктор Накао. – Предоставьте мне контроль над ситуацией.

– Господин Аоки! – когда все расходились, к Аоки Харухико подбежал лейтенант Накадзима или как-то еще, – откровенно говоря, Аоки не помнил его фамилии. Он вел протокол совещания, кажется.

– Господин Аоки, как мне лучше записать – что такое Императорский театр теней? – спросил он, используя самые вежливые формы. – Боюсь, я… моя прискорбная необразованность не позволяет мне…

– Императорский театр теней династии Мин – это театр, который проецирует на реальность все, что было показано в разыгранной в нем пьесе, при соблюдении определенных правил постановки.

«О, наконец-то у нас эротическая сцена!» – сказали все, когда на репетициях капустника дошли своим чередом до первой встречи студента Чжана с Ин-Ин.

– Это предельно целомудренная сцена. Вы… как это? – отозвался Сюэли. – Как это говорят по-русски? Пришел лейтенант…

– …И всё опошлил, – сказал Ди, выходя в костюме и в гриме. – Не лейтенант, поручик. А не пошли бы они, не обращай внимания.

Они начали.

– Uh-oh. Внезапно струны порвались. Что по примете означает: кто-то Подслушивал игру мою сейчас. Дай выгляну-ка, что ли, за ворота? – Оставил цинь. Какая жалость! Я тихо вроде бы подкралась. Потихоньку начну перекличку в стихах, Только спрячусь получше вот здесь, в лопухах. Кто так дивно талантлив в искусстве одном, Тот, конечно, искусен во многом ином…

Да перестаньте вы все ржать! Ну что вам, смешинка в рот попала? – посетовал Ди. – Детский сад какой-то. Абсолютно в унисон будем говорить «Ах, какой юноша!» – «О, какая девушка!» или разнесем? – спросил он.

– Как тебе кажется лучше?

– Чуть-чуть разнести, я чуть раньше.

– Давай.

– Ах, какой юноша!

– О, какая девушка! Осмелюсь ли спросить я, чья вы дочь? – Цуй – скромная фамилия моя. Знакома ль вам она, не знаю я… Да как у Цоя пишется точь-в-точь!

– Знаешь, Ди, ты и сам не прочь похулиганить, по-моему.

– Но Цуй – фамилия девушки у Ван Ши-фу, а это действительно соответствует фамилии Цой, я же не виноват.

– Давай по тексту. Как знак «высокий» пишется точь-в-точь.

– Слушай, а зачем мы этот маразм?.. Он же образованный человек, – что он, в самом деле, иероглифы писать не умеет?

– Ну давай выкинем.

Я вспоминаю, что в «Саде фамилий» Вашу я тоже встречал.

– А ты что, реально читал этот «Сад фамилий»? – спросил Ди своим обычным голосом.