– Раз, два, три, четыре…
Первогодка продолжает считать шаги и кружиться, наклоняться и поднимать руки над головой, протягивая их к луне. Ее движениям не хватает отточенности и грации, а музыка звучит где‑то в ее мечтах, но я вижу человека, который от всей души наслаждается танцем. И самое острое удовольствие находит в том, что ее никто не видит.
Поэтому я отворачиваюсь и оставляю девочку наедине с собой. Иногда это самое милосердное, что мы можем сделать друг для друга.
Умывальня предназначена для всех трех дортуаров, но я выработала привычку приходить раньше или позже остальных. Распускаю узел, скрепляющий дурацкий матросский воротничок, и плещу холодной водой себе на шею, лоб и щеки. Смываю соленую патину с ресниц. У воды привкус металла и гнили.
Внутри черепа снова поднимает плоскую змеиную голову боль. Такая бывает после плача: будто мозг сдавила огромная рука, а после резко отпустила. Перед глазами проплывают цветные круги – оранжевые, желтые, малиновые. Я почти теряю равновесие и опираюсь на умывальник, с урчанием глотающий воду.
И слышу стук.
Кто‑то стучит в стену умывальни из моей комнаты.
Три удара. Пауза. Еще три. И еще. Пауза.
– Дрянь. – Сплевываю остатки воды, сдуваю приставшие к губам мокрые волосы и отталкиваюсь от раковины.
Выскакиваю в коридор, толкаю дверь собственной спальни и замираю.
Сверху медленно опускается легкое перышко, выдернутое из подушки. Я сама утром пристроила его сверху на дверь, чтобы знать, не заходил ли кто‑то, пока меня не было. Выходит, не заходил, но…
На столе лежит моя папка с газетными вырезками.
Кто положил ее сюда? Данка разгадала мой трюк с пером?
Подхожу на деревянных ногах, развязываю матерчатый узел, открываю.
Все вырезки со статьями об университете истерзаны ножницами, лица на фотографиях грубо замалеваны карандашом. И крапива. Множество аккуратно высушенных крапивных листьев теперь наполняет все пространство, распространяя сладковатый запах умершего лета.
Со стоном отправляю папку со всем содержимым в ведро для бумаг. И тут мое внимание привлекают темные капли на полу. Утром я вытерла одну платком, ту, которая натекла из разбитого носа. Но теперь я замечаю, что крови на полу больше: дорожка редких бусин рассыпалась от двери до кровати, созвездие почерневших точек раскинулось у ножек письменного стола, бурый мазок окровавленного пальца на обоях со стороны бывшей Касиной кровати. Поспешно оттираю то одно пятно, то другое, но чем сильнее я присматриваюсь, тем больше вижу. Выглядит это так, будто кто‑то плясал по всей комнатушке, разбрызгивая кровь с кончиков пальцев.
– Да что же это… Как это? Я же… я просто упала. И лежала, – от удивления я произношу это вслух, отчего теряюсь еще сильнее.
Неужели бессонница забрала часть моей памяти? Неужели я забыла о чем‑то, что делала?
Раздается звонок отбоя, и по всему пансиону гаснет свет.
Дневник Касеньки, осень 1922 года I
Раз в месяц нам выдают посылки из дому. Присылать можно только вещи из списка дозволенных – никаких книг, украшений, фруктов и шоколадных конфет. Пластинки не под запретом, но нам все равно негде их было бы слушать. Так уж сложилось, что чаще всего из дому нам присылают печенье.
Обычно оно упаковано в картонки из кондитерских, перевязанные золотыми или серебряными шнурками. Но некоторым счастливицам достаются жестяные коробки, расписанные тонкой кистью.
Что за чудо эти коробочки! Круглые, сундучки с игрушечным замочком, шестиугольные и даже в форме сердца! На них рисуют ангелов и крольчат, кукольные домики и цветущие розы. Девочке годом старше как‑то прислали коробку, на крышке которой был изображен эльф со стрекозиными крыльями: он сидел в цветке лилии и играл на флейте. Ну разве не прелесть? Тогда весь пансион ей завидовал.
В чудо-коробках печеньица лежат стройными рядками, каждая в своей корзинке из бумаги, а когда их съедают (делиться обязательно!), то в них хранят записки, письма в конвертах, высушенные цветы, вырезки из журналов и ленты. Секреты, в общем. Само печенье – хоть творожное, хоть песочное, а хоть бы и миндальное с цукатами и шоколадом – дело десятое.
Мой день рождения как раз был в сентябре. Дедушка еще летом спросил меня, чего мне хочется в подарок. Я бы сказала честно, но ведь это ему все равно не по плечу. Поэтому я попросила, чтобы он прислал мне в школу жестяную коробку с печеньем. Только красивую!
Дедушка тогда рассмеялся и спросил, может, купить мне такую прямо сейчас, а на день рождения что‑нибудь другое? Конечно, ему это показалось капризом.
Но я настояла, чтобы была посылка. Мне так хотелось открыть при всех упаковку и обнаружить удивительный узор на крышке. И чтобы все ахнули. Чтобы позавидовали мне и принялись клянчить печенье. Я, разумеется, со всеми поделюсь, и они увидят, что со мной можно дружить.
Это недостойные мысли, но так приятно их думать! И дедушку я совсем не обманула.
Как же я жду этого дня! Осталось совсем недолго!
Мерзкие девицы…
Я только открыла дневник, а уже всю страницу закапала.
Это несправедливо!
Сегодня мой день рождения. Пани Ковальская сказала, что дедушка прислал мне посылку, и вручила ее прямо в столовой. Я не стала отсаживаться от девочек. Специально рядом села, чтобы они видели, и стала открывать.
Сначала все шло так, как я и представляла множество раз: почтовый сургуч разломлен, нить разрезана при досмотре, но мне достается удовольствие поднять крышку. Внутри еще упаковочная бумага, тонкая и морщинистая, как кожа какой‑нибудь мумии. А внутри!
Кажется, я даже вскрикнула.
Я в жизни не видела такой прелестной коробочки!
Она была круглой. По краю крышки бежала гирлянда из васильков и пшеничных колосьев, а в центре нарисована пара: кот и кошка на задних лапах, совсем как люди. На кошке длинное платье в полоску, а на коте пиджачок и соломенная шляпа-канотье. Пара котиков прогуливалась под лапку по бульвару. У меня перехватило дыхание от восторга. Я даже забыла, что на меня должны были смотреть. Точнее, не на меня, на мою чудесную коробку с расписной крышкой.
Но когда я подняла глаза, они не смотрели. Они отвернулись. Клара еще косилась, как ей казалось, совсем незаметно. Это потому, что она любит красивые картинки больше всего на свете. И сама рисует. Наверняка ей понравились мои котики.
Данка и Мария громко переговаривались, глупо хихикая. Кажется, Марыся опять пересказывала какую‑то книгу. Магда сосредоточенно выковыривала изюм из утренней булочки, прежде чем намазать ее маслом, Юлька отводила глаза.
Я спохватилась и вспомнила о манерах.
Вынула коробку полностью из посылки – по жестяному боку несся маленький поезд, каждый вагон своего нежного цвета, а из трубы вырывался белый дым – и поставила в центр стола:
– У меня сегодня день рождения. Угощайтесь!
Они будто не услышали. Заговорили между собой еще громче.
– Прошу вас, – зачем‑то настаивала я, хотя надо было остановиться. – Попробуйте печенье. Пожалуйста.
В тот миг я поймала взгляд Магды: та закусила нижнюю губу и слегка покачала головой, но было поздно.
В мою сторону уже поворачивалась Дана:
– Ты что‑то сказала, Монюшко?
Она криво ухмыльнулась, глядя на коробочку:
– Вы только посмотрите… Монюшко на день рождения прислали всего‑то-навсего печенье в жестянке. У меня таких уже десять. Не слишком тебя любят, да?
У меня даже во рту пересохло.
Дальше она запустила руку в коробку до самого дна, разворошила бумажные гнездышки, перемешала все и выудила один песочный кругляш, обсыпанный дробленым арахисом. Надкусила и сморщилась.
– Фу. Не люблю такие. Вы будете пробовать? – обратилась она к девочкам.
Но уже было понятно, что они ответят.
Не помню, как бежала оттуда.
Уже в дортуаре поняла, что забыла на столе круглую крышку. Ту самую – с котиками в нарядной одежде. И так обидно стало! И жарко, и холодно, и в горле царапучий ком.
Бедный дедушка! Он же специально для меня искал покрасивей, чтобы меня порадовать!
А они не отдадут! Себе оставят или сломают.
И печенье это мне уже совсем не нужно.
Ночь, я пишу тайком, почти ничего не вижу.
Но мне так хорошо!
Только я спрятала дневник после того случая утром, как в комнату вошла Магдалена. Лицо у нее было как туча, хотя обычно она выглядит как принцесса в золотой короне.
Я испугалась.
Но тут она протянула мне крышку от коробки с печеньем! Целую и невредимую!
– Держи, – сказала Магда. – Ты забыла на столе, а они… – Она замялась и умолкла.
Она ни за что не расскажет, что девочки хотели, но так и не успели сделать.
