Анна Князева – Наследница порочного графа (страница 26)

Дайнека физически ощущала желание любви, которое испытывал этот мальчишка.

Он говорил ей: – Я люблю вас, Люблю, быть может, навсегда. За мной война, печаль и юность, А там – туманная звезда. — Он говорил ей: – Я не лгу, Вы мне поверьте, бога ради, Что, встреченную в снегопаде, Вас вдруг оставить не могу!.. Такой безвкусицей банальной, Где подлинности был налет, Любой солдатик госпитальный Мог растопить сердечный лед. Его несло. Она внимала. Руки из рук не отнимала. И, кажется, не понимала, Кто перед ней. И поняла. И вдруг за шею обняла И в лоб его поцеловала. Он к ней подался. К ней прильнул. Лицом уткнулся ей в колени. И, как хмельной, в одно мгновенье Уснул… Как так?.. Да так – уснул. Вояка, балагур, гусар Спал от усталости, от водки, От теплоты, от женских чар. И его руки были кротки. Лежал, лицо в колени пряча, Худой, беспомощный – до плача. Подумала: куда в метель? И отвела его в постель.

В зале стояла тишина. Артюхова декламировала негромко и так проникновенно, что верилось в каждое слово.

Я постарел, а ты все та же. И ты в любом моем пейзаже — Свет неба или свет воды. И нет тебя, и всюду ты.

«И нет тебя, и всюду ты», – мысленно повторила Дайнека, и эти слова отозвались в ней, как предчувствие любви или отголосок той, давней, которая случилась в ее жизни.

Артюхова закончила читать. Кто-то, сидящий позади Дайнеки, воскликнул:

– Браво!

После чего все захлопали.

– Спасибо! – сказал в микрофон режиссер Кожушкин. – Это было прекрасно.

Так же спокойно, как появилась, Артюхова ушла со сцены. После долгой паузы с Дайнекой вдруг заговорил Бирюков:

– Попробуйте как-нибудь прочесть это стихотворение вслух… Нет, вы попробуйте! И вы увидите, скорее, почувствуете, что и половины из того, что сказала она, вы не скажете. А ведь текст тот же, и автор один. Ну вот что это?

– Искусство, – произнесла Дайнека. – Лучший утешитель в старости.

– Вы помните тот разговор? – улыбнулся Виталий Самойлович.

– Помню. Еще мы говорили про еду и религию.

– Да, это так… – Бирюков надолго задумался.

На сцену вышли две полные женщины и встали рядом, как будто собираясь о чем-то поговорить.

– Васильева! – неприязненно прокомментировал Бирюков.

– Та самая? – заинтересовалась Дайнека. – Мне о ней говорили.

– О ней невозможно молчать.

– Которая из двух?

– Та, что слева, с ржавыми волосами.

Помимо ржавых волос у Васильевой был яркий макияж и полупрозрачная кофта, обтягивающая объемный бюст и круглый живот. В руках она держала большой театральный веер. Но не такой, каким обмахиваются в ложах старые дамы, а такой, с каким прохаживается по сцене веселая вдова из оперетты Легара.

– Что будем исполнять, Эльвира Самсоновна? – смиренно поинтересовался Кожушкин.

Васильева томно ответила:

– Дуэт Лизы и Полины «Уж вечер…» из оперы Чайковского «Пиковая дама».

Вторая исполнительница чуть отступила и негромко прокашлялась.

– Что такое? – осведомилась Васильева и, когда, прокашлявшись, ее партнерша вернулась на место, бросила через плечо аккомпаниаторше: – Начинайте.

Явно засидевшаяся Роза Самуиловна вскинула руки. Опустив их на клавиши, стала покачиваться в такт музыке, похожей на колыхание тихой волны.

– Уж вечер… Облаков померкнули края… – вступили певицы.

Старческие голоса звучали надтреснуто и чуть хрипловато. Чувствовалось, в прошлом певицы попользовались ими как следует и теперь не слишком о них заботились.

Спев первый куплет, обе застыли в статичных позах, пережидая, пока Роза Самуиловна исполнит проигрыш. Вступив на втором куплете, дамы добросовестно закончили и его. Но в третьем куплете партнерша Васильевой взяла фальшивую ноту, и два голоса разошлись в уродливом диссонансе. Недолго думая Васильева залепила партнерше пощечину и стала бить ее веером.