Анна Князева – Личное дело Стерховой (страница 2)
Был только Валя. Речная вода. И боль, которую она не забыла.
Чайник вскипел, щелкнул и выключился, но Анна не двинулась с места. Сидела, сжимая пустую кружку, и смотрела в оконную темень.
Потом поднялась, включила свет и принесла картонную коробку. Поставила ее на кухонный стол. Картон пожелтел, углы обтрепались, крышка держалась на честном слове и старом скотче.
Стерхова знала, с чего начать. Не с обвинений и не с жалости к себе. Не с той версии, которую когда-то озвучили взрослые. Ей предстояло вернуться в то лето не затем, чтобы вновь его пережить. А чтобы отделить то, что она запомнила, от того, что ей потом навязали.
Анна достала из сумки блокнот и ручку. В этот момент раздался звонок. Она поднесла телефон к уху, не посмотрев на экран.
– Аня, я видела тебя из окна. – Голос матери звучал без вопроса. Она просто констатировала факт. – Почему не зашла?
Стерхова выровняла голос, как делала это на допросах: без нажима, без лишней мягкости.
– Я встретила Белецкую.
На том конце стало тихо. Мать задышала мельче, будто боялась выдать свою реакцию.
– Значит, вернулась…
– Я не видела ее с того самого дня, – сказала Анна.
– Вы говорили?
– Да.
– Она тебя спрашивала?
– О чем?
Мать молчала.
Стерхова знала, что означало это молчание: мать сидела у окна, держала телефон у щеки и смотрела во двор. Кофе давно остыл. Вопросы, которые она приготовила, остались незаданными.
– Надеюсь, что ты в порядке, – сказала мать. Голос был глухим. Так она говорила перед тем, как заплакать.
– Я в порядке, – ответила Анна.
Мать коротко вздохнула, будто хотела возразить, но передумала.
– Завтра придешь?
Анна посмотрела на блокнот. На свою фамилию в верхнем углу, больше похожую на служебную отметку, чем на часть ее жизни.
– Приду.
Мать помолчала еще несколько секунд. Потом коротко бросила:
– Жду.
И отключилась.
Стерхова положила телефон на стол экраном вверх. Посмотрела в черное стекло, где отражались лампа, стены и ее лицо – плоское, бледное, неподвижное.
«Значит, вернулась…»
Она повторила про себя эту фразу. Не удивление, не вопрос. Сразу вывод.
Анна придвинула коробку и сняла с нее крышку. Внутри лежали фотографии и вещи из прошлого. Старый конверт, газетная вырезка, сложенная вдвое записка на тетрадном листе в клетку. Красная лента. Та самая, с ярмарки, которой Валя связал их руки, когда им было по семнадцать.
Все, что было в коробке, Анна разложила на столе. Фотографии – в левую стопку. Записку, вырезку и конверты – в правую. Ленту положила в сумку.
Из левой стопки взяла фотографию Вали и перевернула. На обороте был его почерк – торопливый, с наклоном влево, крупными буквами. И только одно слово:
Она не помнила, что именно Валя имел в виду. Не помнила день, когда он подписал фотографию. Осталось только слово.
Стерхова отложила фотографию и взяла из правой стопки записку. Бумага пожелтела, сгиб протерся. Развернула листок и вспомнила, что Валя передал ей эту записку после экзамена. Подошел и вложил в учебник.
Несколько строк были написаны синими чернилами:
Ниже – небольшая приписка наискось, будто он дописал ее на ходу, торопясь:
Анна закрыла глаза и прижала к ним ладони. До боли. С ней было легче.
Она увидела Валю.
Он сидел на бетонной плите у лодочной станции, подтянув колено к груди, и смотрел на темную воду. Ветер трепал светлые волосы, и он откидывал их движением головы. На нем была та самая синяя куртка со сломанной молнией. Валя дергал бегунок вверх и вниз, но тот застревал на одном и том же месте. Анна злилась: «Оставь его в покое». А он улыбался и снова тянул бегунок, будто однажды молния должна была подчиниться.
Не «погибший». Не «сын Белецкой». Не тот, о ком потом говорили шепотом.
Просто Валя – худой, смешливый, нескладный, с привычкой улыбаться даже тогда, когда его обижали.
Он чиркнул спичкой. Огонек затрепетал в его руках, осветив лицо – живое, совсем не такое, как на поминальной карточке.
– Ты опять все решила за нас, – сказал он тихо.
Ей казалось, что он обижен. Но Валя никогда не показывал обиду, просто замолкал. Она не умела уступать, и тогда ей было проще уйти, чем остаться.
Анна ушла, не поцеловав его на прощанье. Ей было семнадцать. И она еще не знала, что последнее прощание не объявляют заранее.
Валентин стоял у бетонной плиты и смотрел ей вслед.
– Я все равно тебя вижу, Ань.
Она обернулась, когда между катером и пирсом уже лежала широкая полоса воды. Успела увидеть его фигуру, синюю куртку и руку, поднятую в отчаянном жесте – «я буду здесь».
Стерхова открыла глаза, возвращаясь в реальность. Щека уже не горела, но стены помнили чужое присутствие. Только что Валя был здесь – и вдруг растворился.
«Я все равно тебя вижу».
Он всегда прощал ее раньше, чем она успевала его обидеть. Тогда она принимала это за слабость. Теперь понимала: он просто не хотел тратить время на обиду.
Валя не собирался умирать. В его последнем жесте была надежда на то, что она вернется. А если не вернется – они поговорят и помирятся завтра.
Человек, который машет с пирса, не прощается. Он ждет ответа.
Анна взяла газетную вырезку. Заметка была небольшой, на полторы колонки, с черно-белой фотографией лодочной станции – той самой, которую они считали своим местом. В кадр попали бетонный пирс, ржавые конструкции и темная вода, отражавшая облака.
Текст начинался со слов:
Она перечитала фразу несколько раз, будто надеясь найти в ней ошибку. Сначала решила: журналист перепутал факты. Потом поняла – кто-то сказал ему неправду.
На лодочную станцию они приплыли на катере. Вся компания, шесть человек: Ричи, Женя, Катя, Игорь и они с Валькой.
Вечером сидели у костра, пили дешевое пиво, слушали музыку.
Утром она уехала. Ричи, хозяин катера, переправил ее на другой берег. Он точно знал: Валя остался на лодочной не один.
Стерхова снова посмотрела на газетную вырезку.