Анна Климова – Не покидай меня (страница 7)

Нина Ивановна слышала о Шукшине и, заступив на вахту на проходной клиники, из болезненной беспринципности, не основанной ни на чем, кроме как на вдруг возникшей антипатии, устроила безобразный, совершенно гадостный скандал. Причем дважды. Второй раз она не пропустила к нему двух друзей, приехавших его навестить. Это при том, что Шукшин заранее позаботился о пропусках для них. Нина Ивановна, выкаркивая из себя ядовитый старческий смех, с гордостью вспоминала, как сказала им, «этим выфертам»: «Пропуск здесь — я!». Именно из-за нее взбешенный Шукшин покинул больницу в пижаме и тапочках, отправившись домой на такси.

И такой человек мог сломить любого своей непредсказуемостью и упрямым кретинизмом. Но напоролась на характер дочери. И сломалась. Никто ее не мог заставить делать что-либо, кроме Валентины. Дочь знала секрет — на хамство отвечать тройным хамством, на придурь — тройной придурью. Да и старость взяла свое.

Иногда Андрей думал, что надо было бы пристальнее присмотреться к Валентине сразу после знакомства с ее матерью…

Их брак в большей или меньшей степени походил на договор. Удобный для обоих. На что мог рассчитывать двадцатилетний парень, который всю жизнь провел в детдоме? Так многого ему хотелось в то время! Свобода, немного авантюрное решение поступать в бедовый, непрактичный Литинститут, общага и любимая угловая комната в страшненьких обоях, в которой жил поэт Рубцов. Были вино, прогулки с компанией по ночному городу, макароны по-флотски в три часа ночи, дикая зубрежка и мандраж перед сессиями — нормаль студенческой жизни. Нормаль и безумие, потому что были и дикие пьянки, и разбитые окна в общаге, и яростная потасовка с нарядом милиции. Потом «обезьянник», приказ об отчислении…

Квартирку, положенную Андрею по закону, чиновники зажилили. Вручили на его 18-летие ключики от комнаты в коммунальном клоповнике, которую тот сдавал до того, как его выперли из институтской общаги. Денег хватало только «на прожить». Тут и подвернулась Валентина — шустрая, оборотистая, веселая матерщинница, чем-то торговавшая.

В те дерзкие годы, хорошо разбавленные сексом и пьянками, он оказался в маленькой квартире Валентины, жившей тогда с матерью — злобной старухой, постепенно впадавшей в маразм. Валентина всегда знала, чего хочет от жизни и окружающих. И всегда получала то, что хотела. Молоденький, жгуче-красивый Андрей был, конечно, раздолбаем и кобелюкой, каких свет не видывал. Но она не боялась трудностей. Устроила его в свой маленький магазинчик строительных материалов и в свою постель. Андрей остался.

Свадьбу сыграли скромно. Настолько скромно, что свадебные фото уместились на десяти разворотах китайского альбомчика. Дальше была работа. Много работы. Вскоре они стали обладателями двухкомнатной квартирки в Южном Бутово и кучи долгов. Валентина в самом деле разглядела в нем упорного трудягу, на которого всегда можно положиться. В красавце-жеребце прятался настоящий першерон. Хотя его патологическая честность в бизнесе всегда раздражала ее. «Не надуришь — не пожрешь!» — любила повторять она.

Исподволь, потихоньку Валентина приручала его к себе — настаивала там, где нельзя было иначе, отступала перед ним, когда видела признаки бунта и мужской воли, которую решались давить только глупые бабы, желавшие на свою попу не удовольствий, а проблем. Удила полезны, но нельзя слишком часто показывать их мужчине. Особенно такому, как Андрей. Однако неправильно было бы предоставить мужчину самому себе, делая из него минисамодержца. Абсолютная власть — штука ядовитая.

Андрей иногда с внутренней иронией наблюдал за Валентиной. Как тот кот, который позволяет людям кормить себя и баловать, взамен удостаивая их своим обществом. Впрочем, не понимая до конца суть заключенного с людьми соглашения. Потому что это не важно. Важна лишь жизнь и все способы наслаждения ею. А Валентина умела жить с выгодой для себя. И его научила.

Валентина действительно не была глупой женщиной, как ее мать. Но Андрей не мог припомнить ни одной спокойной минуты рядом с ней. Словно она каждое мгновение проверяла — поддашься или нет, покоришься или будешь брыкаться? Эта борьба характеров не имела границ ни дома, ни в бизнесе.

Андрей многое помнил. Первые годы с Валентиной пролетели в любовных схватках и в работе. То была кочевая жизнь по вокзалам и гнусное базарное житье, требовавшее алмазной уверенности в себе и в том, кто рядом. На жену можно было положиться как на партнера. Она не пряталась по-бабски за спину, не тушевалась и могла кинуться даже в ножевую свалку молча, сцепив зубы, забыв себя. Но ее почему-то трудно было любить.

Между мужем и женой так много обоюдного. В первые месяцы выясняется почти все. Человек, желающий что-то скрыть, должен быть готов контролировать себя и в словах, и в поступках. А это почти невозможно. Он знал ее привычки, ее словечки, ее реакцию на ту или иную ситуацию. Знал, какой кофе она любит, какие цвета предпочитает в одежде. Знал, что она орет на сыновей, не находя других способов воспитания, и знал, какими словами…

Постыло — забытое и много объясняющее слово. Какая-то первая трещинка появилась еще в эпоху романтических ухаживаний за Валентиной. Андрей в порыве бескорыстной нежности предложил ей массаж ступней. Валентина сначала отнекивалась, однако все же согласилась. Он зажег свечи, приготовил ароматическую ванночку и крем для массажа. Валентина приняла игру, похохатывая интимно и строя из себя королеву вечера. А потом, усталая и удовлетворенная, вылила на него ушат холодной воды: «Все это очень мило, Андрей, но я не люблю мужчин на коленях. Вот такая у меня фишка». У Валентины было много подобных занятных «фишек», которые она вытаскивала и бросала на игровое поле их жизни с фатовством и затаенным желанием зачем-то поддеть его или испытать границу его терпения.

А потом произошло еще кое-что…

Это случилось в начале омерзительного марта. Андрей оказался со старыми друзьями в общаге на Добролюбова. Пить отказался, так как приехал на своей машине, но с удовольствием посидел в компании, послушал стихи и песни.

— Послушайте, послушайте! Только сейчас пришло, ребята! Экспромт! — говорил губошлепый пижон в ярком кашне. — Как пишутся стихи — умом непостижимо! Не сочиняются, но льются жаркой бронзой. Летучий образ ухватив за непослушный краешек пера, бумагой хрупкой обернув его — и вот уж тень поймал. Тень совершенной мысли, что мучила и душу жгла. А пойманная — все равно лишь тень…

Публика поаплодировала.

Кто-то притворно простонал:

— Останови меня, тебя я умоляю. Останови хоть поварешкой в лоб. Какую-то фигню все время сочиняю. Останови, пока стихов не начался галоп.

Стон поддержали смехом.

— А я че? Я наслаждаюсь! — воскликнула девушка в черном и запечатлела поцелуй на губошлепе.

А насмешник продолжил:

— Ну вот, «Я наслаждаюсь», — Молвила она, Не зная, что щекочет зверя! Ты Чернецу скажи, Чтоб Музу при себе держал, И все поближе к телу. Ведь рыжая чертовка Покоя не дает другим, Не столь умелым! И дразнит, и манит, и кажет язычок, Нашептывая глупости и бредни! Ее б прогнать, Негодную плясунью, прочь. Пусть кружит возле Чернеца, Хотя бы и нагая, Из гениев ногами выбивая пыль. А мне пусть милостью своею Оставит ночь. И не тревожит ум своею пляской, Безумию подобной, Иль разуму, Что всякий превосходит ум…

В этом был весь Литинститут с творческими заворотами и нежданными экспромтами среди себе подобных, иногда пропадавших, а иногда становившихся известными…

В уголке комнаты, полной народу, сидела женщина, лицо которой ему было смутно знакомо. Она же на него совсем не смотрела. Спустя какое-то время этот полупьяный орущий бедлам разогнали охранник с комендантом, и Андрей поспешил уйти. Ему вдруг захотелось зверски напиться, как в молодости, и орать до блевоты, ибо именно в тот момент так явственно стали видны удила, подаренные ему Валентиной. Играя желваками, с опустошенным взглядом, с закипающим в груди воплем, он перешел через дорогу к сетевому магазину «Магнолия». А там сразу направился к закрытому шкафу с крепкими напитками. Когда ему вручили требуемое, он ощутил на плече легкое постукивание, требовавшее внимания. Андрей резко обернулся и увидел ту самую черноглазую кошечку из общаги, которая показалась ему знакомой. Она улыбалась.

— Это плохая идея, Андрей. Обычно часа через два это заканчивалось дракой с милицией. Теперь, правда, у нас полиция, прости, Господи, но результат, думаю, будет тот же.

Лица, лица, лица… Сколько их было в свое время — улыбающихся, закатывающих в экстазе глаза, строящих гримасы, кокетничающих, злых, в слезах… Но это лицо он определенно помнил.

— Ага, — кивнула она, — пауза, говорящая о многом.

— Ира, — наконец промолвил он.

— В яблочко!

Андрей вспомнил ту единственную неделю, проведенную в собственной комнате коммуналки, пустовавшей до въезда новых квартирантов. И сразу жаром опалило спину и лоб. Иногда он так отчетливо вспоминал ту единственную неделю в своей жизни, когда, казалось, веселая рулетка жизни выбросила нежданный джекпот. Тот томительный чувственный ураган, творившийся в его полупустой комнатке, Андрей иногда вспоминал с тоскливым чувством утраты… Людей судьба растаскивает в разные стороны чаще, чем сталкивает друг с другом. Ниточки обрываются одна за другой, возникает новый узор отношений, симпатий, антипатий. И это тоже неизменная работа судьбы.