Анна Климова – Не покидай меня (страница 22)
Леня подозревал, что в каждом человеке прячется тайное, неочевидное, глубокое и все же не менее реальное, требующее к себе внимания. Римму никто не воспринимал серьезно. К ней относились как к чудачке, не способной что-то в себе изменить. Она кочевала по поэтическим и литературным тусовкам с упорством нежданного гостя, не желающего замечать свою неуместность. Римму все знали, но почти всегда ее монологи и реплики игнорировались. На кафедре она вела курс зарубежной литературы, прекрасно говорила на французском языке, переводила что-то, но все эти достоинства не приносили ей никаких дивидендов, словно ей недоставало подходящего ключа, открывающего нужную дверь.
Леня лишь однажды побывал в маленькой однокомнатной квартирке Риммы на бестолковом фуршете в честь издания переведенного ею Базена[11]. О хозяйке и о поводе, по которому все оказались в ее захламленном книгами логове, забыли в первый же час. Сама Римма сидела в углу в кресле с двумя кошками и дымила в сторону открытой балконной двери. Над ней нависали самодельные книжные полки, похожие на улыбки, грозя когда-нибудь рухнуть со стен под весом пыльных бумажных мыслей.
Неприкаянность этой квартиры могла бы поразить внимательного посетителя. Однако никто не обращал внимания на такие мелочи, раз была бесплатная выпивка, немудреная закуска на пластиковых тарелках и собеседники, захлебывавшиеся в собственном таланте. Эту тираду Леня, кстати, услышал от самодовольного молодого человека и точно знал, что фразочку юноша спер у одного известного дирижера, выдававшего перлы на каждой репетиции: «Не захлебнитесь в собственном таланте, господа!» или «Скажите мне, пожалуйста, это вы сейчас так играли после консерватории? Я завтра же поеду туда, придушу ректора и потребую, чтоб у вас отняли диплом!».
Молодой человек, вероятно, не догадывался, что все они, вкушавшие от щедрот Риммы Исааковны Душечкиной, тоже спасались здесь от одиночества, душившего их в этом огромном и безжалостном городе, высасывавшем силы. Город калечил их манящими возможностями, одаривал шедеврами и сбивал в теплые кучки единомыслия и
Студентов она колошматила на сессиях с дикостью Анны Иоанновны, но никогда не «валила» окончательно, шушукаясь с деканом и помогая выплывать нерадивым на поверхность.
…В какой-то момент Леня оглянулся по сторонам и увидел Римму позади себя. Она шла медленно, стараясь не приближаться, но и не отставать. Дал понять, что она замечена и получила разрешение идти рядом.
Римма молчала, и он это одобрил. Они как раз проходили мимо дома Рябушинского. Леня остановился, глядя на последнее пристанище Горького.
— Есть потребность говорить. Есть потребность молчать, — негромко сказал он. — Я много сейчас молчу. Впрочем, всегда молчал. И не страдал от этого. Телефон молчит — радость. Читать почти не могу, ибо ловлю себя на мысли, что не в состоянии сосредоточиться. Хотя нет, читаю «Жизнь Клима Самгина». История вечно смятенного русского интеллигента. Вот и я так же. Страдаю от того, что вокруг происходит. Катит, толкает, пихает… И все помимо моей воли. Как тут не вспомнить Самгина? Ах, Клим, Клим! Остался ты на бумаге, а твой прототип из плоти и крови сгнил давно со всеми своими муками, метаниями, трусливостью и преувеличенным чувством собственной значительности. Сгинул. И не понять, какой конец уготовил ему Горький — то ли расстреляли его, «вшивого интеллигента», комиссарики красные, то ли умотал друг Самгин в Париж и там, на Монмартре, в дымном чаде кафешек легкомысленных, как певички из «Муллен-Ружа», среди ненавистной ему иммигрантской публики все сидел, молчал и слушал пьяненькие бредни «бывших», упивавшихся былым и грезивших о каком-то будущем. Надо полагать, пристроился бы адвокатиком у какого-нибудь российского прощелыги-нувориша, вора-интенданта, сумевшего капиталец рассовать по неприступным европейским банкам. И был бы Самгин у этого веселого, циничного полубарина на побегушках — странные, темные, отвратительно пахнувшие делишки его разгребал бы Клим по необходимости. И думал бы, пыхтя сигаретой, о судьбах, которые прошли мимо… Но ничего не трогало бы Самгина, кроме жалости к себе. А потом он узнал бы о смерти матери, поехал к ней на похороны, в ее маленький домик, так его поразивший в первый визит, и, возможно, остался бы там. Начал бы писать свою великую книгу, которую бы так и не закончил, тихо и навечно уснув на скамейке в чистеньком европейском парке с погасшей сигаретой в сухой руке… Тихого одинокого русского господина со странной фамилией Самгин власти похоронили бы на городском погостике. А может, повесился он на чердаке среди паутины, переодевшись во все чистое и устроив дела, как привык… И все. Такая вот жизнь.
Молчание ее стало почти мучительным и раздражающим. Впервые у нее не нашлось слов. Римма в своей широкополой красной шляпе, которая так не шла ей, смотрела на дом за оградой и почему-то роняла слезы.
— Иди домой, Римма, — прикоснулся к ее локтю Леня. — Иди и жалей мир дальше. Потому что это тоже важно.
После чего развернулся и отправился к широкой и утомительной Садово-Кудринской, не знавшей покоя ни днем ни ночью.
Виктор
В его семье все отличались изрядным упрямством. К тому же Виктор не прощал обид. При всей его лени и пофигизме, он терпеть не мог оставлять за кем-то долги. Фирма в Англии, откуда Виктор был изгнан, получила от него в качестве прощального «подарка» мерзопакостную вирусную дрянь на своих компьютерных серверах, которая начала делать свое черное дело после того, как ему удалось покинуть пределы страны.
Все, кто нуждался в поучительном уроке, такой урок получали. Это стало правилом. С этой мыслью Виктор и приехал к дому, где жили Леня и Ирочка. Совсем не леди, если судить по ее очень некрасивому поведению. В какой-то момент он даже зауважал ее. Смелость в удовлетворении своих желаний достойна уважения.
Совсем недалеко от дома была школа, в которой учились его племянники. Он знал, что у Вероники занятия вот-вот закончатся, и поджидал ее возле школьной калитки. Спустя минуту ожидания из дверей стали выходить дети, а среди них племянница. Она заметила окликнувшего ее Виктора и помахала ему рукой.
— Дядя Витя! — с ранцем за спиной и в расстегнутой куртке Вероника примчалась к нему и обняла за талию. — А ты чего здесь?
— Хм, вопрос обидный, — притворился он. — Но так как ты маленькая, глупенькая и серенькая, обиду прощаю.
— Я не маленькая, не глупенькая! — звонко засмеялась Вероника.
— Тогда сама догадайся, почему дядя, бросив все дела, примчался на другой конец города и целых десять минут топтался на холоде возле школы, как маньяк, который кушает маленьких глупых девочек на обед?
— Ты не маньяк! Маньяки не бывают такими красивыми и добрыми! — заявила хитрая подлиза.
О, Виктор прекрасно видел эту девочку и ее пока еще маленькие уловки!
— Хорошо, я не маньяк, — согласился Виктор. — Я старый дядя, который приехал проведать свою дорогую племянницу.
— Дядя Витя, тебе иногда надо учиться быть серьезным.
— Да? А какой-то умный человек сказал однажды, что все глупости в мире делаются с серьезным видом.
— Ничего не поняла, но я запомню, — хитро улыбнулась Вероника. — Мама сейчас подойдет. Я ее всегда возле школы жду. — Потом перешла на шепот: — Она тебя не очень любит. И всегда злится, когда ты приходишь.
— Наверное, в прошлой жизни мы были собакой и кошкой.
— Это как?
— Долго объяснять, но запомни слово «реинкарнация».
Вероника проговорила слово губами.
— Сложное. Постараюсь запомнить и посмотреть в Википедии. Дядя Витя, а ты все равно приходи ко мне или к папе. Пусть злится сколько угодно!
Они завернули за угол дома и практически нос к носу столкнулись с Ирой. Она была в изящном клетчатом пальто, в новой прическе и с ярким платочком на шее. Ира, судя по выражению лица, несколько удивилась, увидев его с дочерью.
— А где Ваня? — спросила сразу с тревогой в голосе, не глядя на Виктора.
— Он остался на час в классе. Там у них какое-то собрание. Меня дядя Витя проводит вот.
— Поблагодари дядю Витю за его любезность, и пойдем домой.
— А на чашку чая родственников уже не принято приглашать? — улыбнулся Виктор.
— Лени нет дома, а у меня нет времени сейчас развлекать гостей. Иди, милая! — настойчиво подтолкнула она Веронику.
— Тогда на пару слов, плиз! — Виктор умел быть настойчивым. — Я буду любезен и краток.
Ира проследила, как за дочерью закрылась дверь подъезда, только после этого повернулась к нему.
Да, она была еще красива, но раздражала его и силой взгляда, и непреклонной волей уверенной в себе женщины.
— Я принес тебе должок, — он покрутил в пальцах плотно свернутый цилиндрик купюр.
— Любезность ты оправдал. Потому что как раз на днях я хотела сказать Лене, почему наш банковский счет опустел, — она протянула руку, но Виктор продолжал вертеть деньги.