Анна Климова – Не покидай меня (страница 2)

Все здесь было Лене знакомо и привычно до оскомины — диван-кровать, большой письменный стол, шкаф с книгами, ненавистное пианино. Телескоп у окна, футбольный мяч, который никогда не пинали ногами, модель дирижабля под потолком, большая карта Советского Союза на стене, круглый коврик на полу (жутко дорогой, привезенный из Ирана Олегом Ивановичем). Ни пылинки. Ни пятнышка. Ни клочка бумаги. В стакане все карандаши заточены.

Леня заходил в эту комнату редко. Небольшая комната с высоченными потолками всегда казалась ему колодцем, в который его поместили в детстве и из которого ему удалось сбежать на волю только взрослым человеком. Хотя именно здесь ему спалось так хорошо, как ни в одной кровати после. Здесь он не видел снов, ни о чем не тревожился, ни о чем не думал. Сознание как будто проваливалось в темную яму, убаюкивавшую отсутствием ожидания чего-либо. Здесь не было вопросов, на которые надо было искать ответы. Здесь он снова становился ребенком, главная забота которого — успеть вовремя занять место за обеденным столом.

На столе, прямо по центру, лежала обещанная книга. Точно такая же стояла в его библиотеке. Зачитанная и залистанная, конечно, но такая же. Леня усмехнулся. Все как всегда в его семье. В детстве на день рождения ему два года подряд дарили совершенно один и тот же самолет Ту-134. Вплоть до номера на пластмассовом фюзеляже. У него было два «Дон Кихота» и три одинаковых шарфа. Внимательность родителей к деталям быта и семейных церемоний странным образом не распространялась на людей вокруг. Они жили так, словно никого не видели. Или не желали видеть. Главной добродетелью редких гостей в доме Заботиных во время нечастых семейных торжеств считалась счастливая способность оставить все как есть. Леня в своей протестующей юности иной раз еретически думал о том, что родители были бы совершенно счастливы, если бы гости умели слегка парить и просматриваться насквозь. И уж совершенно замечательные гости — молчаливые гости.

С книгой в руках Леня грузно повалился на диван. Французские новеллы убеждали, что мошенники, плуты и сластолюбцы кочевали из века в век. Отец одобрял подобную литературу. «Такие книги учат жизни», — говорил он, искренно в это веря. Мать с ним не спорила, хотя всегда предпочитала напыщенно-добродетельных английских романистов XIX века. И когда Виктория Павловна обнаружила отсутствие на бра в передней одной хрустальной «висюльки», предоставила разбираться с «вором» Олегу Ивановичу. Побрякушка нашлась, конечно, в жестяной коробке Лени и была водворена на место, но после этого мать целый месяц окатывала сына леденяще-викторианским холодом молчания.

Вспоминать об этом Лене было стыдно. Не смешно или неловко. Стыдно. Виктория Павловна умела преподавать уроки жизни лучше книг.

Чтобы не думать об этом, он вчитался в книгу и незаметно для себя глубоко и спокойно уснул. Как всегда…

Ира

Ей почти никогда не удавалось побыть наедине с собой. Хотя порой очень хотелось. Груз чужого присутствия давил непрестанно, и, казалось, этому не будет конца.

— Мам, а блин уже горит, — нараспев заметила Вероника, усердно изображая из себя художницу за кухонным столом.

Задумавшаяся Ира молча смела сгоревший блин в мусорное ведро и вылила на сковороду последнюю порцию теста.

— Ты бы рисовала в комнате, — намекнула она.

— Ваня мне мешает, — сказала дочь.

— Чем же?

— Тем, что он дурак и кривляется под своего Тимберлейка.

— Что мы говорили о таких словах? — не отворачиваясь от плиты, спросила Ира, постаравшись отлить в голосе суровую тональность.

— Что — низ-зя-я! — иногда Вероника отвечала с раздражающим детским кривлянием, которое выводило Иру из себя. Зная об этом и помня обидные шлепки, дочь не рисковала испытывать терпение матери и научилась ловко, как ей казалось, менять тему и тон разговора.

— Мам, а я буду блинчики с твоим клубничным вареньем. Оно у тебя в этом году очень вкусное получилось, — заискивающе пролепетала Вероника.

Ира у плиты позволила себе понимающе улыбнуться. Десятилетняя дочь росла манипуляторшей, полагавшей себя умнее других.

— Тогда принеси с балкона баночку. Там одна есть пол-литровая на нижней полке.

Веронике, по всей видимости, жутко не хотелось идти на холодный балкон, где обитала ранняя стылая весна. А Ира не собиралась подскакивать и суетиться только потому, что дочь польстила ее варенью. «Любишь кататься, люби и саночки возить», — часто говорила она детям.

— Ну, может, тогда со сметаной… Я еще не решила. Может, Ванька хочет. Пусть сходит.

Ира собралась рассмеяться, но сдержалась. Ее раздражение как рукой сняло. Интриганка! Боже, какая же интриганка.

Воспитание детей было той самой жизненной неожиданностью, к которой некоторые люди оказывались не совсем готовы. В юности Ире маленькие дети представлялись милыми, забавными существами, которых надо кормить, купать, переодевать и время от времени успокаивать. Так все и было, в принципе. С той лишь разницей, что первенец Ваня первые три года непрестанно болел и пугал всю семью. Потом появилась Вероника. Опыт, приобретенный с Ванечкой, оказался бесполезным в отношении дочери. Она орала беспрерывно до судорог. Если Ваня успокаивался от покачиваний, то Веронику те же самые покачивания-укачивания выводили из себя. Опытным путем было установлено, что умиротворяли малютку только поглаживания по спинке. И то не всегда это срабатывало. В следующий раз надо было поглаживать животик и целовать пяточки. Вероника капризничала по любому поводу и в любое время. Одна погремушка могла привести ее в восторг, а другая вдруг становилась причиной ужаса и истерического трехчасового плача. Сегодня ей нравится эта каша, а завтра от нее уже тошнит и вообще свет не мил.

А когда оба повзрослели, каждый день стал казался битвой. Битвой умов. Ира не переставала удивляться, как быстро дети учатся жить, интриговать, привирать, прятать результаты шалостей, требовать, манипулировать для достижения желаемого, любить и ненавидеть, конечно. Однако приходилось воспитывать не только их, но и саму себя. Надо было уметь отличать настоящие проблемы от тех, которые дети способны разыгрывать с наивным артистизмом. Учиться спокойствию и третейской справедливости. Эта наука давалась с шишками в довесок. Она до сих пор не могла простить себя за один случай, когда от нее крупно влетело Ване вместо злорадствующей и, как потом оказалось, кругом виноватой Вероники. Прямодушный и упрямо-обидчивый Иван очень отличался от своей вертлявой, неугомонно-стремительной интриганки сестры. И оба дитяти иной раз словно задавались целью перевернуть весь дом вверх дном. Их ссоры по десять раз на дню воспитали в Ире ангельское терпение и настоящий иезуитский талант все разруливать ради одного часа покоя. Впрочем, если бы не суетливая заботливость Лени и не его телячье мягкое спокойствие, Ира точно свихнулась бы.

Она всегда считала, что ей недостает здравомыслия, а это очень важно в жизни. Здравомыслие — удобная веревочка, которая никогда не подведет. Был в ее жизни один сумасшедший момент, но вспоминать о нем Ира не любила, потому что… он слишком походил именно на сумасшествие.

Леня ей нравился. Она испытывала симпатию к нему за спокойствие, тактичность и деликатность. А еще за то, что Леня всегда знал, когда говорить, а когда молчать. Во всяком случае, он этому научился за тринадцать лет брака. Он был из хорошей, прилежной, аккуратной семьи, в которой бывшая балерина и писатель, дружно старившиеся в пятикомнатной «сталинке», жили по простому распорядку, не менявшемуся десятилетиями. Иру очаровывали семейные обеды Заботиных. Свекровь всегда накрывала стол крахмальной скатертью без складок, сервировала старым семейным фарфором и серебром. Суп вносила в чудной белоснежной супнице, из которой, словно орудие, торчала ручка поварешки.

— Не горбись, пожалуйста! Умоляю, не ставь локти на стол! — так обычно начиналась для Лени трапеза в родительском доме. На лице его мелькала тень смущения, после чего он непременно краснел и выполнял указания матери. Ира деликатно прятала мимолетную сочувственную улыбку под крахмальной салфеткой свекрови и продолжала вкушать фирменный гороховый суп Виктории Павловны. Он был тоже великолепен.

Правила этой семьи вполне устраивали Иру. И в первые три года, когда пришлось жить с родителями Лени, она хорошо их усвоила и совершила практически невозможное — ее, казалось, приняли «в дом». Ира узнала это, став случайно свидетельницей разговора свекрови с кем-то по телефону. «Она — лучшее, что мог выбрать мой Леня» — таково было резюме свекрови, если в общих чертах.

Церемониями и педантичной чистотой, которую наводила Виктория Павловна целыми днями, Ира поначалу не тяготилась, выполняла свою часть работы по дому с такой же точностью, проворством и аккуратностью. Такой мир ее какое-то время устраивал. Как противовес миру мачехи, в котором было все, что угодно, но только не покой, порядок и размеренность.

Подруга Таисия была у них пару раз, промучилась, извелась и существенно сократила программу визита. «Извини, но я к вам больше не ходок. В морге веселее, чем у вас», — сказала она потом. Татка не знала, что такое жить с мачехой — глупой истеричной бабой, окончательно съехавшей с катушек после того, как умер Ирин отец. Наверное, мачеха его любила. И держалась, пока тот был жив. А потом не то что о падчерице, но и обо всем на свете забывала в пьяном угаре. Дом родителей Лени был воплощением благоразумия. Это привлекало. Ира хотела стать частью этой спокойной размеренности и порядка, которых не знала в своем детстве и юности. На ежедневной церемонии чаепития в пять часов дня Заботины оказывались за столом, тихо беседовали, что-то обсуждали, интеллигентно прихлебывая из своих чашек, и даже если бы мир рушился и летел в тартарары, все за этим столом и в этом доме было бы неизменно и невозмутимо.