Анна Климова – Люби меня нежно (страница 5)
— Ну, добренько, Светланка. У нас через час самолет, а у меня еще чемоданы открыты. Пока, хорошая моя. Да, как там твой обормот? Мой пакостник сессию вроде хорошо сдал. Уж как я его пилила, как над душой стояла, так ему все как об стенку горох! На уме только бабы. Так как Вадик?
— Нормально, — улыбнулась Света. — Это у него ответ такой на все вопросы. Раньше все рассказывал. Где был, что делал, с кем ругался, с кем мирился.
— Э-э, милая, нашла о чем бедовать! — засмеялась в трубку Тамара. — Яйца мехом обросли — мамка побоку! Все они такие. Теперь свои секреты они нашептывают какой-нибудь мокрощелке.
— Да, Тамарочка, хотела узнать: Вадик был сегодня у вас? Что-то он сегодня задерживается, — со скрытым беспокойством спросила Света.
— Боже ты мой, он уже взрослый мужик, а ты все еще по часам проверяешь, когда он домой явится. Жрать захочет, придет. Моего, кстати, тоже нет. Я лично перестала волноваться за Олега в тот момент, когда ему стукнуло четырнадцать, так как поняла, что сидеть до трех ночи на кухне и пить валерьянку — себе дороже. Сколько ни говори, что мать волнуется, ему хоть бы хны. Ох, ладно, все, а то как начну болтать, до утра не остановлюсь. Все, пока, Светочка! Буду позванивать, счастливо!
— Счастливо, и хорошо отдохнуть, — откликнулась Света в трубку.
Потом, томно и радостно потянувшись, отправилась на кухню. Быстро почистила картошку, бросила в шипящее на сковороде масло котлеты, сверх программы напекла блинчиков.
Она любила возиться на кухне в ожидании сына. Сын был для нее всем в этом мире. Ради него она терпела мелкие неудобства. Приучила себя просыпаться без будильника, двигаться по маленькой квартире бесплотной тенью. Когда он был маленьким, она терпеливо отвечала на все его вопросы, читала ему сказки, стихи, придумывала забавные игры, истории, странные праздники (такие, как день рождения сказочного Крокодила Гены). И вообще Света была странной женщиной. К этому мнению склонялись и соседи, и те, кто рядом с ней работал. Но она вовсе не замечала своей странности. Света жила, как путник, умиротворенно идущий к своей цели, не замечая ни неудобств, ни злобы людской, ни насмешек, ни пренебрежения, ни грозных окликов.
Она жила сыном, его проблемами, заботами, болезнями, радостями и огорчениями.
С безумной, необъяснимой радостью Света наблюдала, как он разрисовывает обои карандашом, как ест, спит, играет. С восторгом следила, как в его глазах зажигается понимание, интерес и разум.
Для нее не было больше счастья, чем впервые обнять его после нескольких самостоятельных шагов, которые он проделал навстречу ей, протягивая ручки и лепеча что-то на своем счастливом детском языке.
Она чувствовала себя самой гордой мамой в толпе других мам, которые привели своих малышей в первый класс.
Она терпеливо шла чуть позади него, подбадривая, помогая, ласково наставляя и укоряя, если он делал что-то не так.
Все остальные мужчины перестали для нее существовать. Да и не сказать, что у нее была масса поклонников. Света была не очень красива. Впрочем, таково было первое впечатление, менявшееся, стоило только заговорить с ней. Она обладала чем-то таким, что компенсировало ее некрасивость, сглаживало угловатые черты лица, выправляло нос, делало выразительнее глаза. Была ли это неизменная доброжелательность, желание помочь, выручить, поддержать, выслушать, способность дать дельный совет — трудно сказать. Но тогда проступал другой образ, который, казалось, прятался под маской некрасивости.
Света услышала звук открывшейся двери и крикнула:
— Вадик, это ты?
— Да, мам!
— У меня сейчас все будет готово. Умывайся пока.
Она суетливо накрыла на стол. Быстро нарезала салат из последних оставшихся двух помидоров.
Сын вошел и поцеловал ее.
— Привет, ма.
— Здравствуй, сынок. Садись.
Вадим послушно уселся на табурет.
Что-то насторожило ее в поведении сына, но она не подала вида, что заметила это. Поставила перед ним блюдо с картошкой, котлеты, хлеб, салат, блинчики, кефир.
— Ты уже ела?
— Ешь, ешь, я потом. Ты же знаешь, что вечером я только кефир пью. И так уже ни в одно платье не влезаю. Еще немного, и разнесет, как Ольгу с третьего этажа. Она после беременности вон какая пышка стала. Поперек себя шире.
Сын только усмехнулся и покачал головой.
— А сегодня тетя Тамара на юг собралась. Звонила только что. Просила за Олегом присмотреть. Кстати, чего это ты задержался? Опять с Олегом куда-то ходили?
В другое время она бы не задала этого вопроса, так как знала, что Олег частенько сманивал ее сына в ночные клубы или в «кабаки», как они выражались. Правда, говорилось: «Мы пойдем в кино», но она знала, что после кино коньяком обычно не пахнет. Также она не задавалась вопросом, откуда у сына деньги, полагая, что раз Олег приглашает, значит, платит он. Поначалу она осторожно возражала, говорила, что это нехорошо, но Вадик настойчиво и даже, как могло показаться со стороны, резко попросил ее не беспокоиться на этот счет. Резкость сына она не пожелала заметить, но больше не допытывалась ни о чем.
Но сейчас Вадик выглядел очень странно. Она отметила это интуитивно, помимо своей воли. Обеспокоило ли ее то, что ел он вяло, или то, что ни разу не поймала его взгляд — в этом Света не отдавала себе отчета. Хотя, конечно… Сын не мог не видеть, как Олег бросает деньги родителей направо и налево, посещает шикарные клубы и рестораны, одевается в лучших магазинах, не появляется на улице без сотового телефона. Она понимала, что это не могло не унижать.
А ей, чтобы купить Вадику хорошие зимние сапоги, пришлось два месяца откладывать большую часть получки.
Они никогда не поднимали вопрос денег. Вадик просил деньги, но не так часто. Да и она за эти дурные годы научилась виртуозно экономить (правда, вся экономия сводилась к полному игнорированию своих собственных нужд). Но эта тайная невысказанность, эта нищета, дамокловым мечом висевшая над их кошельком, иногда приводила в отчаяние даже ее.
Вадик ничего не ответил.
Ею овладело странное возбуждение, какое бывает у людей, старающихся через силу разрядить обстановку, внести в нее свой наигранный задор, призванный замаскировать нечто тяжелое и непонятное, нечто грозное и неотвратимое.
— Знаешь, месяц назад я купила тебе чудную водолазку. Говорят, этим летом это будет очень модно. Хотела подарить тебе на день рождения, но чувствую, что не утерплю.
Она метнулась в комнату и тут же вернулась со свертком.
— Совершенно случайно наткнулась, и очень дешево.
— Мам, не надо было. У тебя и так нет денег…
— Это ничего! Ничего, сынок! Господи, это же просто бумажки, которые обесцениваются каждый месяц.
— Мама, ты…
Он не договорил, отодвинул тарелку и скрылся в своей комнате.
Она пошла вслед за ним и увидела, что он лежит на диване, уткнувшись лицом в подушку.
— Вадик, я у тебя такая глупая. Глупая и старая. Я…
— Не смей так говорить! — воскликнул он, и она с удивлением увидела на его глазах слезы. — Не смей…
— Хорошо, я не буду, сынок, — голос ее дрожал. — Но… я бы хотела что-то сделать для тебя. Хотя я не знаю, что… случилось, но… но я хочу сказать, что бы ни произошло, Вадик… что угодно, я пойму… Помнишь?
Помимо воли она расплакалась, поглаживая его по волосам, не в силах объяснить ту тоску и тревогу, которая поселилась в сердце, обожгла его, вонзилась занозой. Света вдруг с ясностью осознала, что с сыном в последние несколько дней что-то происходит, просто она не давала себе труда задуматься об этом.
Он порывисто обернулся к ней и прижал к себе.
— Почему так, мама? Почему? Я сам не хотел этого! Не хотел! Или хотел… Я уже ничего не понимаю! Я сам себя не понимаю!
— Скажи мне, что с тобой, Вадик? У тебя есть девушка, и она тебя бросила, да? Значит, она недостойная девушка! Рядом с Олегом других не водится, поверь мне.
— Мама, ты не понимаешь. Ты…
Он сцепил зубы и крепко зажмурился, стараясь справиться со слезами. Потом встал и нервно заходил по комнате.