Анна Кирьянова – Охота Сорни-Най (страница 82)

Сильно пострадал Аркадий Савченко: ему вынесли выговор с занесением в учетную карточку. Савченко выговор воспринял смиренно и кротко; он за день до собрания коммунистов института имел приватную беседу с самим генералом и очень смело заявил ему прямо в лицо:

— Я, товарищ генерал, следовал приказам майора Николаева, делал все, как он велел. Товарищ Николаев был вашим подчиненным и действовал с вашего ведома, так что я на собрании сразу расскажу, как было дело. И пусть родители разбираются, пишут письма, запросы посылают. Это их право!

Генерал мрачно покрутил головой, подумал и в конце концов позвонил в партком института, предложив не принимать слишком серьезных мер; не так уж Савченко и виноват, чтобы карать его жестоко изгнанием из партии и с работы. Надо уметь прощать и понимать! Слова генерала, конечно, были приняты к сведению, так что Савченко продолжил свою работу на той же должности, постаравшись как можно меньше думать о том, что постигло девятерых его подопечных студентов.

А капитан Сергеев получил повышение по службе и вскоре уже занял кабинет пропавшего Николаева, поиски которого тщетно велись на протяжении целого месяца. Никаких следов майора обнаружить не удалось, так что решили, что он утонул в ручье и тело его было затянуто под лед, а потом унесено бурным весенним течением в глубокую реку.

Маруся Кошкина повесила в комнате портрет молодого Николаева, веселого, бровастого парня, с глазами, искрящимися чекистской хитринкой. Таким она его повстречала, таким он запомнился ей на всю оставшуюся жизнь; она стала вдовой героя, лучшего и желать было нельзя для такой преданной делу партии особы. Это было как бы завершение ее судьбы, звездный час ее брака, ради которого она когда-то и вышла замуж за будущего майора.

А папки с многочисленными листами дела о погибших студентах в конце концов легли в сейфы КГБ, где им предстояло лежать много-много лет. Об этом деле постарались забыть еще до похорон; место для братской могилы выбрали самое дальнее, незаметное, рядом с ветхим зеленым забором, огораживающим кладбище. Под сдавленные рыдания родителей могилу торопливо забросали землей, а председатель профкома и секретарь комитета комсомола сказали краткие речи по бумажкам, каждое слово в которых было тщательно проверено и завизировано тем самым ведомством, что отправило студентов на погибель к горе Девяти Мертвецов. Родственники и друзья во время траурной церемонии чувствовали на себе пристальные взгляды нескольких крепких мужчин с одинаково невыразительными лицами, облаченных в темные костюмы; эти люди следили, чтобы не произошло каких-то эксцессов, не было сказано ничего лишнего. В некрологе, напечатанном в студенческой многотиражке, и вовсе намекалось на разгильдяйство и безответственность самих туристов, которые по собственной вине стали жертвой несчастного случая. От всего этого веяло такой мрачной безысходностью, что даже отец Любы Дубининой отказался от дальнейших жалоб и требований расследования трагедии. Единственное, что позволили родственникам, это установить скромный памятник, на котором разместились девять фотографий ребят. Веселые, юные, улыбающиеся лица смотрели прямо в глаза тем, кто пришел попрощаться с ними. Только Степана Зверева похоронили отдельно, на дальнем Западном кладбище.

И вскоре уже деревья зашумели зеленой листвой, словно и не было суровой и страшной зимы в этом каторжанском краю, куда испокон веков ссылали людей в наказание за преступления. И вместо снега зазеленела трава, расцвели маргаритки и анютины глазки, небо стало синим и высоким, изредка по нему пробегали белые облачка, гонимые веселым теплым ветром.

К середине лета и Ермамет вышел из своей избы, где в полубеспамятстве провалялся почти три месяца. Сильно хворал Ермамет, харкал кровью. Следователь выставлял шамана на мороз, заставляя признаться в нападении на студентов. Так и не добившись толку, милиционеры выбросили Ермамета на снег рядом с отделением милиции, на прощание пнув его несколько раз по ребрам. Еле живой, не помня себя, добрался Ермамет до дому. Если бы не Тайча с ее травами да не весна, когда стало можно выкапывать целебные корешки, добывать березовый сок и дикий мед, быть бы шаману в нижнем мире, где давно поджидал его вредный дядька Приказчиков.

На слабых ногах Ермамет выполз из дома и присел на бревнышко, лежавшее у порога. Он вдохнул свежий летний воздух, прищурился, поглядел на удлинившиеся к вечеру тени, посмотрел на круглый живот жены, где пихался крепкими ножками будущий маленький вогул. Тайча осунулась и похудела, но сейчас была весела и довольна; мужик ее жив, скоро будет здоров, скоро в избе заголосит младенец, снова пойдет та жизнь, к которой привыкла Тайча. Она, освободясь от тягости, вновь пойдет в тайгу, будет бить белку, зайца, добывать шкуры, а Ермамет возьмется за новый бубен, примется камлать и говорить с духами, которые сильно гневались на него, да вот, видать, простили, коли дали выздороветь. Ермамет все смотрел на заходящее солнце; где-то там, вдалеке, стоит заповедная гора Девяти Мертвецов, а в потайной пещере спрятались от человеческих глаз страшные идолы, ждущие крови и смерти. Только вот помирает народ, все меньше остается на земле манси, все меньше энергии поступает к сердцам злых богов, повелителей жизни и смерти; скоро и вовсе зачахнут они, захиреют, впадут в глубокий сон, похожий на оцепенение.

Ермамет вздыхал и думал, скорбел о судьбе своего древнего племени — и в то же время ощущал сильную радость оттого, что он жив, что скоро станет отцом, что его путь продолжается и много еще охот будет впереди у молодого шамана. Скоро заалеют в лесу шляпки мухоморов, можно будет снова отправляться к батюшке-медведю, бродить и летать по странным просторам нижнего мира, населенного духами и душами умерших.

— Ну что, пойдем утром в магазин за водкой, — улыбаясь, предложила Тайча, сглатывая набежавшую слюну. — Шибко хочется мне водки, Ермамет! Отдадим шкурки, что я выделывала за время твоей болезни, купим водки, кильки в томате, и будет нам весело!

Ермамет рассмеялся довольным смехом, еще чувствуя тупую боль в груди, ласково посмотрел на жену. Когда еще созреют мухоморы; а до водки рукой подать. К завтрашнему утру совсем полегчает шаману, и неспешно они побредут с выносливой беременной Тайчой к заветному магазинчику, унесшему жизни не одной сотни несчастных вогулов. Зеленая тайга приветливо раскроет им свои объятия, они услышат пение птиц и щелканье белки, шум деревьев, рокот ручья; а на обратном пути, пьяные и довольные, они будут ощущать невероятно прекрасное чувство умиротворения и целостности с чудесным миром. А бедные глупые студенты будут лежать в сырой холодной земле, души же несчастных теперь навеки томятся в рабстве у богини Сорни-Най, великой охотницы, похитившей их возле горы Девяти Мертвецов.

Тайча присела рядом с мужем, чуть навалилась на него округлившимся боком, запела-заныла какую-то старинную песню, почти без слов, с тягучим и однообразным напевом. А в избе сам собою принялся позвякивать новый бубен, которому предстояло сотни раз сопровождать своего хозяина в небесных странствиях, помогать ему в камланиях, в общении с духами, в изгнании болезней. Все плохое осталось позади, и Ермамет, привыкший жить сегодняшним днем, как все вогулы, уже успел забыть пытки и избиения, угрозы и унижения, которым подвергся из-за гибели туристов. Манси незлопамятны, добры, им бы только не мешали проживать короткую жизнь на суровой уральской земле, не лишали бы их недолгого наслаждения тихой природной жизнью; и шаман Ермамет присоединил свой голос к пению жены, выражая в песне обуревавшие его чувства. Он пел, полузакрыв узкие глаза, склонив голову на плечо, покачиваясь всем сухопарым телом, иссохшим за время болезни, а Тайча подпевала ему. Так они сидели вдвоем на бревнышке, освещенные лучами заходившего солнца, которое скоро скроется за горизонтом; дни уже становились короче, пора было думать о зиме, которая так недавно закончилась.

Объявление

“Коллектив Ивдельского аэропорта с прискорбием сообщает о трагической гибели летчика П.И. Патрушева, происшедшей 15 июля 1959 года. Прощание с погибшим будет происходить в актовом зале Дома культуры завтра, в 12 часов”.

Эпилог

Путь в школу лежал мимо зеленого забора, за которым стыдливо скрывалось старое кладбище, где давно никого не хоронили. Часть кладбища с довоенными могилами уже превратили в чахлый парк, за которым стояло серое здание типовой четырехэтажной школы. Остальное обнесли забором взамен старого, сгнившего. Но и в этом заборе появилась дыра, образованная тремя выломанными досками: в отверстии виднелся скромный гранитный памятник с девятью овальными фотографиями студентов. Пройти к могиле через все кладбище было почти невозможно: путь преграждала заброшенная церковь, в которой находился склад, старые могилы с поломанными оградами, поваленные сгнившие деревья.

Когда-то администрация института специально распорядилась захоронить восьмерых студентов подальше от людских глаз, чтобы толпы заплаканных и негодующих родственников не смущали покой советских людей, не устраивали сборища и гражданские панихиды. Школьники часто заглядывали в дырку, с любопытством рассматривая юные лица трагически погибших ребят. Версии происшедшего были многочисленны, но, по сути, однообразны: несчастный случай произошел по вине самих туристов. Ходили слухи, что один из них рассорился с остальными, сбежал и тоже погиб, а туристы отправились его искать и замерзли, заблудившись. Оттого-то в могиле лежат только восемь ребят, а один, плохой, похоронен на другом кладбище, на самой окраине города. Иногда школьники видели пожилого человека в черном пальто, в шляпе и в очках, который понуро стоял у могилы, размышляя о чем-то. Детям он казался немолодым; на самом деле возраст мужчины едва перевалил за сорок, просто очки и седина делали его старше. Это был преподаватель физики и математики, кандидат наук, скромный ученый Анатолий Павлович Углов. Он курил, думал, мысленно разговаривал с друзьями, прибирал могилу, а сердце его даже через годы продолжало болезненно сжиматься от горя. Он мысленно видел их перед собой: забавного толстячка Руслана Семихатко, красавицу Любу Дубинину, круглолицую Раю Портнову, серьезного Егора Дятлова, разбитного Юру Славека, доброго и тихого Женю Меерзона. Он вспоминал Олега Вахлакова и Феликса Коротича, всех своих друзей и товарищей, с которыми много лет назад он отправился в лыжный поход, закончившийся так ужасно. Анатолий Павлович старался забыть о странных и необычных обстоятельствах, сопутствовавших тому полузабытому всеми походу, но в душе слишком ярко запечатлелись образы огненных шаров, прорезавших черноту ночного неба в самой сердцевине Северного Урала. И слишком хорошо помнил Анатолий Углов долгие допросы в милиции и КГБ, лица следователей, угрозы и давление, шантаж и запугивание, которым он подвергался.