Анна Караваева – Двор. Баян и яблоко (страница 19)
— Откуда что берется? Прямо чисто митинг завела.
Прошел сенокос. Завалили все вышки пахучими охапками свежего сена, — высокие уродились ныне травы на поемных лугах.
Степан, уминая последнюю охапку сена, потный, красный, не сдержал довольства и подмигнул домовнице. Она слегка вспыхнула и нахмурила тоненькие брови на белом лбу, — загар не льнул к ней.
— Что ж тут особенного? Постарались — и земля дала что надо, — и Липа замолчала, поведя бровью, — такая у нее привычка, если что не так сказано.
Степан не обиделся — домовницын нрав он уже знал. Иногда он даже побаивался ее неторопливой, раздумчивой насмешки, ранней самостоятельности.
Не спрашиваясь, она сама кончала работу, старательно умывалась, меняла платьишко.
— Ну! Теперь до вечернего удоя свободна.
Или:
— До ужина все сделано.
Знакомых девушек у нее было мало, потому за ворота выходила редко, а в свободное время садилась на крылечко с работой. Или подперев щеки кулаками, низко глядела в книжку близорукими глазами. Кольша удивлялся:
— Куда вам столько ума, Липа?
Она отвечала сухо, дергая худенькими плечиками:
— Привыкла я, люблю книги.
Поворачиваясь спиной, она всем видом своим показывала, что недовольна: зачем мешают, кажется, она свое дело знает.
— Не лезь, говорят! — сердито обрывал Степан брата, досадуя, сам не зная на что. Может быть, из-за того, что в такое время Олимпиада как бы отдалялась, уходила в свой мир и не желала никого туда пускать.
Однажды она сказала, поежив губы усмешкой:
— Хороший вы человек, Степан Андреич, а все-таки не нравится вам, когда женщина хочет по-своему жить, своим умом раскидывать.
— Ну что вы, право, выдумываете, — смутился Степан.
— Чего выдумала? Не скоро это старое мнение уйдет, будто вот только у мужчин голова может варить.
Степан, слегка растерявшись, проворчал:
— В деревне бы прожила — такой зубастой не была. Липа повысила голос:
— Деревне еще умнеть надо много.
Степан только крякнул — с такой девахой немного наспоришь.
Но, хоть иногда и досадовал на нее, уважение к домовнице все росло.
Как-то в разговоре с братом Кольша предположил: «А вдруг Олимпиада уйдет?» Степан даже испугался, сам не зная чего. Не мог себе представить, как это во дворе вдруг не будет Олимпиады. И, вспыхнув по уши, подумал, что выход один: жениться на домовнице. Но поди докопайся, что у нее на уме. Как она о нем думает?
Когда Баюков видел в зеркальце свое большещекое лицо с облупившимся от солнца коротким, толстоватым носом, волосы цвета поздней соломы, маленькие глазки, хмурился и бормотал: «Нда-а», — старался не глядеть на Липу и мрачнел.
Без женщины уже брала тоска, но мысль о гулянке гнал, хотел жениться.
В сравнении с Мариной Липа казалась бледной, слишком худенькой, но зато в ней было немало такого, чего у других Баюков не замечал. А какая она хозяйка! В огороде пышно принялись овощи, при ней посаженные: картошка розовая, крупная, цветная капуста, белая «слава» и брюссельская, мелкая, нежными завитушками, горошек зеленый «мозговой». Все это никогда еще не росло в его огороде. Это все по почину домовницы — хорошо и в хозяйстве и в городе такая овощь идет.
Все тверже Степан думал: «Вот после суда непременно скажу, что намерен жениться».
Когда Баюков брал за себя Марину, знал, что она выйдет за него обязательно, но не знал, какая она, Марина, — глупая или умная, хитрая или прямая. Он просто дурел возле нее, кровь его нетерпеливо кипела. С Липой же выходило совсем по-другому: выискивал у нее в глазах теплоту, дорожил каждым приветливым словом, дорожил ее мнением о себе, хотел проникнуть в ее думы, упорно присматривался, заглядывал: «Залетная ты птица под моей крышей или думаешь вить гнездо?»
Ничего не сказав Липе, Степан вскоре съездил в город и подал заявление о том, что желает развестись с Мариной Баюковой.
О готовящемся разборе его встречного иска Степан еще ни разу не разговаривал с Липой, да и она его ни о чем не спрашивала.
«Не замечает — ну и пусть! — решил он про себя. — Мне самому эта история осточертела!»
Но Липа, как вскоре оказалось, не только все замечала, но и составила свое мнение о непримиримой вражде двух соседских дворов. Услышав очередную перебранку между столкнувшимися на улице Кольшей и Матреной Корзуниной, Липа неодобрительно сказала Баюкову:
— Остановите вы брата, домой позовите!.. Ведь он еще мальчишка, а бранится, как пьяный мужик… Нехорошо!
Баюков позвал брата домой. Но по выражению лица домовницы он видел, что она продолжает думать о чем-то своем.
«Такая востроглазая, ясно дело, ничего не пропустит», — размышлял он, уже тревожась о том, что думает Липа о нем.
После ужина Степан нарочно завел разговор о дворовой распре. Липа выслушала его короткий рассказ и раздумчиво вздохнула.
— Конечно, бывает так в жизни… может человек другого разлюбить… но все-таки нехорошо.
— Что нехорошо? — забеспокоился Баюков.
— Зачем же все так свирепствуют? Словно звери, право.
— А!.. Молоды вы еще, Липа… мало еще в жизни видели, чтобы так сурово судить, — обиделся Степан. — Вы еще не знаете, как это горько, если человек…
— Да разве тут в человеке дело? — прервала она, смотря на Баюкова упрямо поблескивающими глазами. — Я этого не вижу. Я другое вижу: из-за добра, из-за собственности вся эта распря разгорелась.
— Из-за собственности… хм… Слышишь, Кольша?
— Так ведь и верно, Степа, — наивно поддакнул младший брат. — Мы — за наше добро, а Корзунины — за свое…
— Вот, вот! — с коротким смешком ввернула Липа. Баюков заговорил еще горячее:
— Вы вроде упрекаете — собственность, добро крестьянское, из-за которого, мол, люди свирепствуют…
Об этом только говорить легко, а на деле иное получается: вот я — крестьянин, хлебороб, живу от своей пашни, огорода, коровы и так далее… Возможно ли мне, как и всякому другому, без самого необходимого прожить? Городскому человеку не нужны плуг, борона и многое другое по хозяйству, а я, крестьянин, без всех этих вещей ни шагу, мне без этого просто дышать невозможно. Как же не дорожить мне всем этим, как не беречь нажитое честным трудом?
— Я не о том, — тихо, будто с сожалением произнесла Липа и снова вздохнула. — Пожалуйста, имейте все, что нужно для хозяйства, живите культурно… разве я против? Но чтобы все было по-человечески!
— О-очень интересно получается! Мне по-человечески относиться к Корзуниным, к этому кулацкому гнезду? Полноте, Липа!
— Я вот слышала, что многие женщины жалеют, что ваша жена…
— Она мне больше не жена!
— Ну… бывшая ваша жена попала, люди говорят, будто в ад какой-то, что у Корзуниных ее обижают страшно…
— Сама в этот ад сунулась… Знала, с кем спозналась. Мне до этого никакого дела нет… А вам, девушка, нечего заступаться за нее… подлую обманщицу… И давайте лучше прекратим этот разговор! — задрожавшим голосом закончил Степан.
Липа покорно кивнула и ушла к себе.
«Погрустнела», — ревниво отметил про себя Степан. Он думал теперь о ней все с большей нежностью, но и с досадой: к чему ей тревожиться об этой дворовой распре, если это ее совсем не касается.
«И уж хоть бы до суда не встречаться совсем с Корзуниными!» — пожелал он себе.
Но Корзунины, как назло, не упускали случая напомнить о себе. На другой же день Матрена, увидев сидящего у окна Степана, злобно крикнула:
— Ишь, святой какой сидит, газету читает… а сам себе уже завел… — и далее произнесла по адресу домовницы столь непотребные слова, что внутри Степана все закипело.
Он высунулся из окна и, не помня себя, ответил Матрене такими злобными и бранными словами, что и эта языкастая баба поперхнулась и поскорее отошла.
— То-то! — передохнул наконец Степан, садясь на место, и увидел в дверях комнаты Липу. Она стояла молча и внимательно смотрела на него.
— Что? Слышали? — спросил он неровным голосом. — Вот как враги мне жить не дают… да и вас еще смеют задевать… а я этого уже спустить не могу, сами понимаете.
— Спасибо, конечно, что заступились за меня, — сдержанно сказала Липа. — Да только я этих скверных людей не боюсь: пусть болтают что хотят — душа моя чиста.
Она замолчала и, прислонившись к косяку двери, о чем-то задумалась.
— Как же это выходит у вас, Липа? — начал Степан. — Только что вы утверждали, будто все корзунинские нападки для вас ничего не значат, а сейчас вы чем-то недовольны и даже вроде запечалились… Как и понять вас?