Анна Каньтох – Предлунные (страница 19)

Обойдя комнату, он остановился, тяжело дыша. В ноге снова отозвалась боль. Даниэль знал, что пройдет немало времени, прежде чем восстановятся его силы. Он также знал, что никогда больше не сможет нормально ходить – если только не вернется на Новые Земли, где ему сломают кости и сложат их заново.

Закрыв глаза, он проглотил охватившую его злость и повернулся к Саримель, желая ее поблагодарить, но та только что скрылась за дверью. Он последовал за ней, все еще ощущая нечто среднее между благодарностью и злостью, но в первую очередь – любопытство, поскольку ему никогда прежде не доводилось покидать комнату.

Она сидела, скорчившись у очага – если очагом можно было назвать ажурный металлический шар, подвешенный на замысловато выгнутой стойке. В шаре догорали угли, жара которых хватало, чтобы осветить изможденное лицо женщины. Когда вошел Панталекис, с ней как раз случился приступ кашля. Она давилась, сплевывая кровь в разложенный на коленях платок, и плечи ее судорожно вздрагивали.

Поспешно отвернувшись, Даниэль окинул взглядом остальную часть узкого полутемного помещения. Стены столь почернели от жирной грязи, что Панталекис не мог опознать их первоначальный цвет, а сквозь запыленные окна с трудом пробивалось солнце. Одно из окон было заделано плохо подогнанной доской, постукивавшей от порывов холодного ветра.

За спиной Саримель тянулась то ли крышка стола, то ли поверхность плиты – в полумраке трудно было понять. На ней стояли кастрюли и еще какая-то кухонная утварь, но на нее Панталекис не обращал внимания. В помещении стоял запах влаги и гниющего мяса, который невозможно было спутать ни с чем другим.

Саримель наконец перестала кашлять и показала на стоящую на плите кастрюлю. «Если хочешь есть – угощайся», – словно говорил ее жест. Затем ткнула пальцем в сторону двери.

Даниэль стиснул зубы. Теперь ему стало ясно, что ботинки были не только подарком, но и чем-то вроде намека. Женщина таким образом давала понять, что пора действовать самостоятельно.

– Ты не можешь меня просто так взять и вышвырнуть, – сказал он, с трудом сдерживая злость. – Я слишком слаб, мне нужно еще несколько дней, самое большее неделю. Когда наберусь сил – сам уйду. Слышишь, что я тебе говорю? Понимаешь хоть слово? Я сам уйду, я вовсе не хочу, чтобы ты постоянно со мной нянчилась, но мне нужно еще несколько дней!

Женщина непонимающе смотрела на него.

Панталекис сжал кулаки и снова их разжал, а потом вздохнул, пытаясь успокоиться. Не помогло.

– Тебе от меня так просто не избавиться, грязная корова, – прошипел он. – Если ты меня сейчас вышвырнешь, это будет равносильно тому, что ты меня убьешь. Слышишь?! Ты будешь повинна в моей смерти – ты этого хочешь?

Саримель не отвечала. Она выглядела очень старой, больной и истощенной, а во взгляде ее застыла немая покорность судьбе.

Даниэль дрожал от ярости и страха. «Она в самом деле хочет от меня избавиться, – билась в голове мысль. – Что мне теперь делать?» Ослабевшие мышцы левой ноги болели все сильнее, и ему пришлось схватиться за стену, чтобы не потерять равновесие.

– Ладно, – наконец сказал он. – Пойду, пожалуй. Но ты об этом пожалеешь.

Цепляясь за стены, он двинулся к выходу, который нашел не сразу – все-таки это жилище было ему незнакомо. Потом ему пришлось еще несколько минут повозиться с тяжелой зарешеченной дверью, пока та с мрачным скрежетом не открылась. Даниэль вышел на лестничную клетку, перегнулся через перила и в отчаянии застонал – ниже серпантином извивалась лестница. Сколько тут может быть этажей? Двадцать, тридцать? И никакого лифта – даже если нечто подобное тут и знают, то механизм давно уже заржавел. Он знал, что Саримель живет высоко – все-таки он видел из ее окна немалую часть города – но не думал, что настолько.

За его спиной послышался жуткий влажный кашель, как будто женщина пыталась выхаркать собственные легкие. Стиснув зубы, он начал спускаться, потея, шатаясь и иногда стеная от боли. И все это время он ждал, что Саримель осознает свою ошибку, догонит его и отведет обратно в квартиру.

Но она не догнала Даниэля, а сам он вскоре понял, что вернуться не сумеет – скорее он лишился бы чувств, чем поднялся наверх. Спускаться было легче, и он спускался, то всхлипывая, то проклиная бывшую опекуншу. От стен отражалось эхо от грохота металла под ногами. Дважды ему пришлось сесть и отдохнуть, трижды он едва не упал, скатившись по ступеням. В итоге до низу добрался основательно напуганный и со следами от слез на щеках.

Первое, что он увидел, выйдя из здания – пришпиленный к плитам площади скелет. Холодный ветер трепал порванный плащ и остатки седых волос. Слегка попятившись, Даниэль только теперь заметил еще одного человека, на этот раз вполне живого. Тот стоял на противоположной стороне площади и выглядел молодым и здоровым – даже чересчур молодым и здоровым для этих мест. Обрамлявшие продолговатое симпатичное лицо светло-каштановые волосы доходили до плеч, а просторная куртка сильно отличалась от лохмотьев, которые носила Саримель.

Даниэль не стал долго раздумывать.

– Помоги мне, пожалуйста, – заикаясь, пробормотал он, подходя к незнакомцу. По крайней мере, он надеялся, что говорит именно это – слишком мало слов он знал на странном языке чужаков. – Пожалуйста, помоги. Я болен.

Парень в замешательстве посмотрел на него, и на его лице отразилось чувство вины. А потом, внезапно перепугавшись, как будто у Даниэля выросли рога, он повернулся и убежал.

Панталекис обернулся. Через площадь, явно в их сторону, направлялась Саримель. Он улыбнулся, готовый принять ее извинения.

– Идем, покажу тебе, как отсюда выбраться, – сказала чернокожая женщина, смерти которой ждал Финнен. Она обращалась к мужчине, который только что со странным акцентом попросил его о помощи, и который, похоже, был родом сверху, из нормального мира. Во всяком случае, он не выглядел ни постаревшим, ни больным, как эти несчастные из прошлого.

Спрятавшись в подворотне, Финнен смотрел им вслед. Мужчина хромал и явно с трудом соображал, женщина была уже очень слаба, но полна решимости. Он пошел за ними, держась на безопасном отдалении. Нужно было следить за женщиной, но у него не было ни малейшего желания встречаться с ней лицом к лицу. Ему не хотелось ни разговаривать с ней, ни знать, как ее зовут, а больше всего не хотелось, чтобы она спросила, зачем он торчит у ее дома. Он боялся, что в панике скажет что-нибудь вроде: «Жду, когда ты умрешь». Что несомненно было правдой, но Финнен надолго пожалел бы о подобном ответе.

Во всей этой истории чувствовалось нечто мрачное и недоброе. Нечто, связанное с ожиданием смерти темнокожей женщины, но также и с тем, что Финнен помогал людям, которых почти не знал. Особенно он не доверял Нираджу, который, по сути, мог быть на стороне не сестры, а отца. Возможно также – Финнен рассматривал и такую теорию – что все сказанное Каирой было ложью, а сам он стал игрушкой в руках скучающих и пресыщенных брата и сестры. Он почти не сомневался, что Каира – не просто наивная девушка, какой иногда казалась, а своеобразные отношения, связывавшие ее с братом, он пока что никак не мог разгадать.

Тем не менее, он ни разу всерьез не задумывался о том, чтобы отказаться от всей затеи. Порой его это беспокоило, и порой он казался себе летящим в пламя мотыльком, о которых читал в книгах. Он вспомнил, как когда-то пошел в театр на унылую драму некоего молодого режиссера – одного из тех, что редко моются, еще реже бреются, а счастливый конец считают пощечиной публике. Он хотел уйти на середине, но не смог – настолько оказался загипнотизирован. Ему нужно было знать, как закончится та история. И теперь он чувствовал себя примерно так же. А осознание, что на этот раз он сам – один из актеров, лишь добавляло пугающей пикантности.

Финнен шел за темнокожей женщиной и ее хромым спутником, уже догадываясь, куда они направляются.

В Архив.

Женщина что-то говорила – до Финнена долетали обрывки фраз.

– Мы отверженные, – объясняла она. – Мы гибнем от испорченной еды, от холода, от болезней, которые наверху вовсе не смертельны, от несчастных случаев и огня. Здесь самая мелкая царапина может убить, так как раны не заживают, только гниют. Мы обречены на смерть. Сперва все почти нормально, а потом… потом все начинает все быстрее катиться под уклон. Происходят несчастные случаи – чем мир старше, тем более они странные и замысловатые. Когда-то, в другом отвергнутом мире, моя мать погибла от удушья, когда ветер принес чью-то шаль. Один конец обмотался вокруг ее шеи, а другой застрял в механизме движущейся лестницы, который включился именно на эти несколько роковых секунд. Вероятность подобного стечения обстоятельств в мире наверху почти нулевая, но здесь… она уже достаточно велика. А в опустевших мирах еще ниже такое происходит столь часто, что хватит туда просто спуститься, чтобы погибнуть в течение… первых нескольких минут. Нас убивает энтропия, по…нимаешь? Э… энтропия и… стати… стика.

Она закашлялась, брызнув кровью на лестницу, перила и собственные дырявые ботинки. Потом согнулась, странно полуприсев, и у Финнена замерло сердце. «Все, – с волнением и страхом подумал он. – Сейчас она упадет и умрет».