Анна Кальма – Вернейские грачи (страница 7)
Так говорил Пьер. Говорил долго, внушительно, нежно, твердо, ласково, убедительно, горячо, непреклонно, сурово. Уговаривал Марселину, как ребенка, обращался к ней, как к бойцу, взывая то к ее дисциплине, то к ее чувствам.
И мало-помалу в Марселине ослабевало сопротивление. И Корасон, маленький Корасон, все настойчивей звал ее к себе. Теперь она вспоминала его смешные словечки, его толстые, ковыляющие по полу ножки. А вместе с Корасоном множество осиротевших детей ждали ее, звали, нуждались в ней, в ее заботах, а главное — в ее материнской ласке.
— Ну что ж, я согласна, — сказала она, наконец, и взглянула при этом так, что Пьер понял: да, они сделали хороший выбор.
В ту ночь родилась новая Марселина Берто — Мать грачей, воспитательница сирот.
Марселина навсегда запомнила блестящие красные черепицы крыш, резкий запах мокрого дерева и влажный щекочущий ветер, который дунул ей в лицо, когда она вышла от Пьера. Городок уже проснулся. У булочных и мясных стояли, зябко съежившись, женщины с кошелками. А на стенах домов ветер трепал приказы немецкого коменданта, объявления о награде за поимку одного из франтиреров, друга Марселины Берто.
К ней начали привозить детей. Первой была девочка, слабая и зеленая, как только что родившаяся травка. Ах, как обрадовался ей Корасон!
— Бэбэ! Бэбэ! — закричал он, захлебнулся от удовольствия и шлепнулся на пол.
Он еще долго звал «бэбэ» девочку по имени Клэр Дамьен, дочь героя, которого уже хорошо знали в стране. Крохотная и вяленькая была тогда Клэр. Марселина, как сейчас, видит ее перед собой: кожа да кости и поминутно плач: «Где мой папа?», «Где моя мама?»
Марселина не могла вернуть ей родителей. И Клэр так и осталась навсегда при ней.
Потом Марселина сама отыскала пятерых осиротевших ребятишек разного возраста, тоже очень тихих и очень серьезных. Таких тихих и таких серьезных, что у нее опускались руки. Она помнит, как обрадовалась, услышав первый раз ребячий смех. Смеялась поздоровевшая Клэр. Смеялась просто, без причины, как смеются счастливые и здоровые дети. И Марселина впервые после смерти Александра почувствовала себя тоже счастливой.
А потом ей привезли сразу восемнадцать мальчиков и девочек. Их отцы и матери погибли в лагерях фашистов или были убиты в бою. Привез детей Рамо. Тот самый Рамо, который был другом Александра Берто, сражался бок о бок с ним в Испании, а после сделался франтирером и получил при взрыве немецкого склада контузию.
С тех пор Рамо самый преданный и надежный помощник Марселины в Гнезде.
На деньги, собранные друзьями, Марселина и Рамо купили старую ригу близ тихого горного городка. В этом горном Гнезде, думалось им, дети будут в безопасности: ни налетов, ни фашистских бомбежек.
Но как они ошиблись! До сих пор Марселине мерещатся по ночам тревоги, а когда с гор скатываются лавины, она просыпается дрожа: опять фашисты прилетели бомбить ее детей?!
В дневнике Гнезда, который грачи зовут «Книгой жизни» и дают читать новичкам, есть воспоминания о тех страшных ночах. Полуодетые, посадив на плечи малышей, Марселина и Рамо бежали со старшими ребятами укрываться в пещерах.
Годы оккупации… Страшные, тоскливые воспоминания…
Марселина и Рамо раздобыли дипломы учителей. Среди окрестных жителей они считались педагогами, приехавшими, чтобы открыть в здоровой горной местности школу-интернат с трудовым и спортивным уклоном.
Разумеется, никто не должен был знать, что Марселина — вдова командира франтиреров Берто. Отныне она была мадам Ришар — трудолюбивая жена своего больного подагрой, вполне благонамеренного мужа-учителя. Тореадор с трудом запомнил свое новое имя. Марселине долго пришлось уговаривать его согласиться именно на фамилию Ришар: она казалась Рамо отвратительной[1]. Только немногим в городе было известно, кто поселился в старой риге у подножия Волчьего Зуба.
Марселина усмехается: она постаралась пустить тогда слух, что родители ее — почтенные буржуа из Лиона. Это открыло ей дорогу в самые состоятельные дома городка. Ей даже удавалось доставать кое-что для своих питомцев: здесь лишние продуктовые карточки, там ссуду или немного денег. Однажды даже удалось раздобыть старый грузовик, ту самую «Последнюю надежду», которая и посейчас еще верой и правдой служит грачам. Взяв с собой кого-нибудь из старших, Марселина объезжала окрестные деревни. Маленький грузовик возвращался нагруженный овощами и фруктами: крестьяне охотно помогали кормить детей-сирот.
Фашисты и их шпионы иногда наведывались в «горную школу». Но что подозрительного в двух педагогах, по горло занятых, окруженных несколькими десятками ребят разного возраста?! Ребята требовали неусыпных забот: их надо было кормить, поить, укладывать спать, лечить, обучать разным наукам, следить за их поведением, — где уж тут заниматься политикой!
И шпионы обычно докладывали начальству, что в «горной школе» ничего подозрительного не обнаружено, что оба учителя — вполне почтенные и далекие от всяких политических партий люди. А наутро госпожа Ришар, ловко управляя «Последней надеждой», ехала в город, останавливаясь время от времени, чтобы перекинуться словцом со знакомыми, узнать последние новости или обменяться шуткой.
— Вон поехала госпожа Ришар. Верно, снова будет упрашивать мэра выдать что-нибудь для своих ребят. Заботливая женщина! Хотел бы я, чтобы мои дети были в таких же надежных руках, — говорил кто-нибудь, глядя вслед грузовику.
А госпожа Ришар, задерживаясь как можно дольше у мэра, успевала узнать множество любопытных новостей. Приходили немецкие офицеры — требовать квартир, машин для переброски солдат; являлись добровольно сыщики — сообщить о скрывающемся партизане. Назывались адреса, точные даты… Никому не приходило в голову осторожничать или умалчивать о чем-либо перед хорошей знакомой мэра госпожой Ришар, которую считали своей в самых «лучших» домах. К тому же у госпожи Ришар бывал обычно такой деловой и вместе с тем рассеянный вид, она была так всецело поглощена заботами о своих питомцах… Над нею даже подшучивали, правда очень добродушно.
— Когда заводишь столько детей… Конечно, вам опять нужны простыни, лыжи или учебники?
Госпожа Ришар смеялась, краснея по-девичьи. При этом она так открыто и прямо смотрела в глаза собеседнику, что ни
Воспоминания, воспоминания… Раненый партизан Роже, которого нашли в горах ребята. Его принесли на носилках, сделанных из веток, у него была глубокая рана в груди. Как он стонал! С каким упорством боролись за его жизнь все в Гнезде! И как полегчало у всех на сердце, когда стало ясно, что Роже идет на поправку!
Кажется, шпионы пронюхали о Роже, они так зачастили тогда в Гнездо! Но ребята были начеку: стоило показаться чужому, все тотчас бежали предупреждать и прятать Роже.
Но вот наступил август 1944 года. В августе были освобождены от фашистов Париж и Марсель.
В день освобождения Марселина и Рамо даже не пытались угомонить своих питомцев, хотя был час сна и в спальнях давно полагалось гасить свет. Да и сами они — и Мать и Тореадор — были возбуждены не меньше своих питомцев! Париж и Марсель свободны! Это значит — вся Франция скоро будет совсем освобождена от нацистов! А тогда конец войне, конец крови, конец голоду!
Из спальни ребят беспрерывно доносилось: «Вот когда кончится война…», «В последний день войны я…», «После войны мы…» и т. д. Марселина тогда поймала себя на том, что и она начинает каждую новую мысль фразой: «Когда кончится война…» По тут
Усилием воли она заставила себя не думать об этом: миллионы людей во всем мире будут счастливы, война кончилась, как же смеет Марселина заботиться о своей собственной, никому не интересной участи?! Она будет жить счастьем других — вот ее назначение.
Растворяли окна и двери, люди выскакивали на улицу, обнимали незнакомых и знакомых. Э, что там карточки и очереди за продуктами! Наплевать на это. Главное — кончилась война, люди стали свободными. И Марселина бегала, как девочка, и целовала своих грачей. Конец войне! Можно отбросить ненавистное имя Ришар, назваться дорогим именем Берто! Можно открыть, что Рамо не муж, а только друг, пришедший в трудную минуту на помощь.
Несколько лет прошло с того дня… Морщинка прорезывает лоб Марселины.
Она вспоминает письмо Пьера. «Мы переходим в новую стадию борьбы за мир, — написал он ей. — Теперь от нас потребуется еще больше сил, выдержки и мужества». Но он не писал о том, что всем им — товарищам по борьбе — понадобится еще их ненависть — непримиримая, страстная ненависть к тем, кто хочет новой войны.