Анна Кальма – Вернейские грачи (страница 61)
В открытое окно кабины высунулась мускулистая смуглая рука. Золотится на ней пушок. Это рука Этьенна, он сидит за рулем. Клэр чуть дотрагивается до руки и снова кричит:
— Запевайте же!
На этот раз в кабине рядом с Этьенном — Корасон, а в кузове с Клэр едет Жюжю.
бодро орут все четыре седока.
Так, с песней, с шумом, со смехом вкатывают они в распахнутые ворота Гнезда.
— Эй! Эй! Что же вы нас не встречаете?
— Ребята! Куда вы все подевались?
Тишина в Гнезде поражает приехавших. Никто не спешит им навстречу, никто не издает радостных восклицаний. Может, Мать позволила наконец, и все ушли в Турью долину? Да, да, разумеется, они совершенно позабыли об этом! Конечно же, они там, в долине! Однако должен же кто-нибудь остаться в Гнезде, работать в кухне, на огороде, присматривать за малышами?!
И тут, словно в ответ на их тревожные вопросы друг другу, из кухни выглядывает Лолота. Но почему же она, вместо того чтобы вскрикивать и раскрывать им объятия и звать их: «Скорей, скорей сюда, мои ягнятки, я накормлю вас, ведь вы с дороги небось голодны!» — она вдруг начинает плакать и с головой закрывается фартуком?
Арестованы Мать и Поль Перье. Подписан ордер на арест Жерома Кюньо, но его не удалось задержать, потому что он в отъезде. В Париже взят Дюртэн. Вчера в Верней прибыл из Парижа Пьер Фонтенак.
Рамо сам рассказал обо всем вернувшимся. Прибежала Франсуаза и с особенным чувством обняла сына.
Ошеломленные, грачи молчали. Этьенн положил на плечо матери большую, совсем уже мужскую руку.
— Отец в Соноре? Товарищи сообщили что-нибудь о нем?
Франсуаза кивнула.
— Он с Фламаром. Там у них много дела. Они оба вернутся к собранию.
Корасон глухо спросил:
— Мама и Поль в здешней тюрьме? У Синей Бороды?
И, услышав «да», сказал тревожно и наивно:
— Но ведь там течет со стен! Все это знают. Они наверняка простудятся. Ведь Мама так часто простужается.
Рамо ничего не ответил: он-то хорошо знал, что такое тюрьма!
Клэр, ни с кем не говоря, ни на кого не глядя, прошла через двор, завернула за гараж.
Но «лопухи» были заняты. Сжавшись в комок, обняв Мутона и уткнув лицо в траву, Жюжю исходил слезами. Он плакал, дрожа, вскрикивая, бормоча что-то, и вдруг принимался целовать какую-то уже насквозь мокрую тряпочку: не то платок, не то рукавчик от блузки Матери, И Клэр, отяжелевшая, тупая и слепая от слез, привалилась к нему. А Мутон, жалостно посвистывая носом, чуя собачьим сердцем неладное, лизал их горько-соленые щеки.
Так прижавшимися друг к другу и нашли их спустя некоторое время Корасон и Этьенн. Мальчики угрюмо взглянули на друзей: точно две темные кочки среди лопухов. Мутон бросился к ним, прося помощи.
Но что они могли? Жюжю, случалось, плакал от досады или огорчения, но Клэр… Они еще никогда не видели ее в слезах.
— Клэр, — прошептал Этьенн, — Клэр…
Корасон нагнулся и погладил Жюжю по спине. Спина была горячая-прегорячая. Этьенн неуклюже и нежно взял Клэр за плечи, попробовал оторвать ее от земли, повернуть к себе ее голову. Теплые капли побежали у него по рукам. Он вздрогнул: «Как тогда, в машине, в дождь». Нет, не сметь вспоминать! Это было давным-давно. Тогда оба они были такими беспечными, такими легкими. И впереди тогда сиял только свет, было только счастье…
— Послушай, Гюстав зовет вас обоих, — сказал Корасон. — Вы оба ему срочно нужны.
— Гюстав?
Клэр отозвалась первая. Какой у нее чужой, хриплый голос! Она поднялась, делая вид, что отряхивает приставшие к платью травинки. Этьенн и Корасон сурово смотрели в сторону.
— Я сейчас, — встал и Жюжю. Он побледнел, глаза у него запали. Уже никакого сходства с девочкой: ни круглых щек, ни гримаски баловня. Печальный, сразу повзрослевший мальчик.
— Есть дело, Жюжю, — обратился к нему Корасон.
— Дело? Какие могут быть дела, когда нет Матери?
— Да. «Отважные» поручают тебе написать песню.
— Да, песню, боевую, гремящую, грозную, такую, чтобы всех пронимала. Песню для народа. Чтобы можно было ее спеть завтра в Турьей долине. Чтобы, услышав такую песню, все тюремщики, все враги поняли бы силу народа и побледнели от страха! — Синие глаза Корасона сияли. Нет, он не только утешал Жюжю и придумывал ему дело по сердцу, он сам в эту минуту верил, что можно написать такую песню.
— Жюжю напишет. Жюжю сможет. Правда, Жюжю? — Клэр взглянула на мальчика.
— Не знаю… Попробую, — пробормотал Жюжю, поспешно выбираясь из лопухов. Он стыдливо запрятывал в карман то, что было у него в руке: мокрый лоскуток, который когда-то был платком Матери.
— Попробую, — повторил он, убегая.
В «лопухах» остались трое «старейшин».
— Что ж, пойдем к Гюставу? — спросила Клэр. Она все еще стояла так, чтобы мальчики не видели ее лица.
Корасон переглянулся с Этьенном.
— Знаешь, Клэр, ведь тебе придется завтра выступать, — сказал Корасон.
— Выступать? Мне? Да разве я умею? Ты с ума сошел, Корасон! — воскликнула Клэр. Она повернулась, и мальчики увидели непросохшие следы слез, припухшие веки, искусанные в плаче губы.
— Это нужно, Клэр, — настойчиво повторил Корасон. — Все наши этого хотят. Ты должна рассказать о Матери. О том, какая она была. Как партизанила, как собрала и воспитывала всех нас. И Кюньо еще до отъезда просил передать, что хорошо было бы выступить кому-нибудь из нашей молодежи. А теперь, когда Матери нет с нами…
— Дядя Жером так сказал? В самом деле? — Клэр растерялась. — Но я же не умею говорить. Я ничего не знаю. Там будут сотни, может, тысячи людей, а я выступала до сих пор только перед своими. Нет, нет, я ни за что не смогу! — твердила она взволнованно.
Этьенн, который молча слушал ее, вдруг сказал сердито:
— Пускай хоть сотни, хоть тысячи людей придут, ты все-таки обязана выступить, Клэр! Твое имя — сила. Твоего отца знал народ. К тебе будут прислушиваться. Чем больше людей услышит тебя, тем лучше. Отец и мама тоже будут говорить, и Рамо, и Фламар. Надо, чтобы люди узнали правду. Народ должен потребовать освобождения наших. От тебя тоже многое зависит, Клэр!
Клэр слушала его, не веря своим ушам. А она-то воображала, что знает мальчика Этьенна, очень своего, доброго, наивного, с детским взглядом, с полудетскими еще представлениями. Она воображала, что умнее и старше, чем он. Но сейчас перед ней стоял совсем новый, незнакомый юноша с твердой волей, с глазами взрослого. Он говорил так убежденно и сильно, что его нельзя было не послушаться.
— Но… я не знаю, что говорить, — пробормотала она нерешительно.
— Об этом мы посоветуемся с дядей Жеромом и Рамо, — сказал Корасон. — Они скажут нам.
Клэр, видимо, сдавалась.
— Хорошо, тогда я… попробую, — шепнула она, точь-в-точь как Жюжю несколько минут назад.
Оба мальчика обрадованно переглянулись: теперь Клэр не будет плакать. Теперь она будет действовать!
ДЕНЬ, ПОЛНЫЙ ЗАБОТ
А пока в «лопухах» шел этот разговор, в доме Хомер не оставлял в покое Рамо. С утра учитель вдруг совершенно преобразился и переменил тон. Теперь каждому, кто хотел его слушать, он говорил, будто страшно возмущен несправедливостью властей и произволом полиции, что такую благородную женщину, как госпожа Берто, не смеет коснуться никакая клевета, что он сам пойдет к властям и будет защищать ее и т. д. и т. п. Однако для этого надо перебросить его в город. Ведь машина пришла, он сам ее видел. Чего же медлить?
— Очень сожалею, но не могу вам помочь. Машина не в порядке, — сказал Рамо, у которого и без того было по горло всяких дел: его рвали на части. — По-видимому, нужен ремонт. Попытайтесь выбраться отсюда другим способом.
Какой другой способ? Хомер снова чуть не раскричался, но вовремя одумался. Ехать на чужой, попутной машине? Но шоссе сегодня переполнено возбужденными рабочими, которые снуют туда и сюда. Некоторые несут какие-то плакаты, флаги. Иногда они заходят в Гнездо, совещаются о чем-то с самим Рамо или с женщиной по имени Франсуаза, с женой самого главного здешнего коммуниста, которого, кажется, слава создателю, посадили за решетку. И ни одного полицейского! Хомер чувствовал себя как в западне.
Рамо велел позвать Корасона.
Нельзя ли подремонтировать «Последнюю надежду»?
Корасон мельком глянул на Хомера: «А, крысы бегут с корабля? Не рановато ли?» Он пожал плечами:
— Мотор не работает. Этьенн и ребята с трудом впихнули машину в гараж. Сейчас заниматься ремонтом невозможно: у меня и у Этьенна занятия.
Но ведь у вас есть Мэйсон. Он не хуже моего понимает в моторе, — прибавил он, обращаясь уже прямо к Хомеру. — Пускай посмотрит! Я уверен, все можно наладить при желании.