Анна Кальма – Вернейские грачи (страница 25)

В Гнезде давным-давно позабыли настоящее имя Витамин. Прозвище, данное ей за любовь к растениям, накрепко приросло к ней. Странная это была девочка. Застенчивая, некрасивая, с прямыми светлыми волосами, которые были для нее причиной постоянной грусти: она так мечтала о длинных вьющихся волосах! И потом эта вечная мысль о собственной ненужности и никчемности.

— Я такая никчемушная. Я никому-никому не нужна и не буду нужна никогда, — часто повторяла она, когда ей что-нибудь не удавалось.

— Чепуха! Ты нужна мне, Матери, всем нам, — пробовала убедить ее Клэр — ближайший ее друг.

В ответ Витамин только безнадежно качала головой.

Но иногда что-то загоралось в девочке, свет разливался по ее бесцветному личику. И Витамин вдруг начинала говорить окрепшим звонким голосом, у нее находились какие-то необычные слова, необычные мысли. Это бывало, когда что-нибудь глубоко трогало ее, касалось ее друзей, Матери, Гнезда.

— Я вот думаю, не зайти ли нам еще к Леклеру, — сказал Ксавье с подчеркнутой беспечностью. — Его ферма как раз по дороге. Вдруг возьмет и тоже отвалит пару сотен?

Витамин замахала руками.

— Что ты, что ты, Ксавье! — торопливо заговорила она. — Ты просто сошел с ума! Идти к Леклеру?! К этому спекулянту? Клэр говорила, чтобы мы к таким и не совались! Мать слышала, как Леклер в мэрии прямо из себя выходил, когда пошла речь о Конгрессе Мира.

— Клэр хорошо нас отговаривать, когда она собрала больше всех! — упрямо возразил Ксавье. — А я все-таки к нему проберусь!..

Он остановился на нижней площадке, с которой открывался вид на широкий, заросший травой двор, бывший некогда парадным въездом в замок. Посреди двора, на месте пышного когда-то цветника, густо разрослись крапива, лопух и мать-и-мачеха. Ксавье полез за пазуху.

— Знаешь, давай сосчитаем, сколько мы всего собрали, — предложил он, присаживаясь на ступеньку. — Вдруг мы набрали даже больше, чем Клэр, и ей теперь не придется задирать нос перед нами.

— Как ты нехорошо говоришь о Клэр, — упрекнула Витамин. — Она никогда не задирает носа… И потом ведь мы помним, сколько у нас денег. Пойдем лучше поскорей домой, а то Мать будет тревожиться. И нам непременно нужно будет рассказать, что мы заходили в замок. Мне кажется, нашим это не понравится…

— Сейчас, сейчас пойдем, вот только сосчитаю деньги, — не сдавался Ксавье. Он вытащил из-за пазухи довольно объемистую пачку денег и торжествующе потряс ею перед девочкой: — Гляди, сколько! — Потом, послюнявив палец, как это обычно делал булочник Гомье, он принялся вслух пересчитывать купюры: — Сто, сто пятьдесят, сто семьдесят пять…

И вдруг из открытого окна картинной галереи до Ксавье донеслось:

— …Есть у них некий Жером Кюньо, монтажник по профессии, бывший командир группы франтиреров. Он у них здесь и пророк, и вожак, и главный советчик по всем вопросам. Как на заводе беспорядки или в городе демонстрация — ищи Жерома Кюньо…

Ксавье вскочил и крепко схватил Витамин за руку.

— Тс… — шепнул он. — Слушай…

Оба грача прижались к стене, стараясь не проронить ни слова. Ни Ксавье, ни Витамин в это мгновение не думали, что может случиться с ними, если один из разговаривающих выглянет в окно и увидит притаившиеся синие фигурки. Мальчик и девочка понимали одно: они присутствуют при разговоре, который важен не только для Жерома Кюньо, но и для всех остальных его друзей.

Они слышали, как американец назвал Кюньо крупным работником, как похвалился, что запомнил имена, записанные в «Тетради Мира». И он, он, Ксавье, дал ему тетрадь! Мальчик до крови закусил губу.

Но вот до грачей донеслись прощальные слова Вэрта. Ксавье опрометью кинулся вниз по лестнице, таща за собой Витамин.

— Скорей! Бежим, пока они не вышли!..

Грачи кубарем скатились по последнему пролету лестницы и в одно мгновение пересекли двор. Вот они миновали низенький, крытый черепицей и заросший плющом домик привратника, в котором теперь никто не жил, и бегом пустились вверх по тропинке, затейливо петлявшей между виноградниками.

А природа, как нарочно, была так хороша, такое чистое и светлое стояло утро, что немыслимо было представить себе, будто существуют на свете заговоры, враги и черные, злые дела. Сквозь голубую дымку впереди проступали вершины гор. На Волчьем Зубе таяло зацепившееся за гребень розовое облачко. Справа и слева тянулись каменные изгороди виноградников, и в трещинах между камнями сверкали, как зеленые молнии, ящерицы. Виноградные гроздья только еще наливались соком, но уже гудели над лозами пчелы, и казалось, что кто-то беспрерывно тянет на виолончели одну и ту же басовую ноту.

— Эх, нам бы сейчас нашу «Последнюю надежду», — пробормотал, отдуваясь, Ксавье. — Она бы живо нас домчала!

Внезапно там, где тропинка делала крутой поворот, из-за виноградных лоз вынырнул церковный служка в черной сутане и круглой бархатной шапочке. Из-под шапочки на грачей смотрели невиннейшие незабудковые глаза, обрамленные тонкими, точно подведенными, шнурочками бровей. Розовые губки, пухлые и скромно поджатые, были сложены, как для молитвы.

Столкнувшись так неожиданно с бегущими грачами, служка вдруг преобразился. Куда девалась застенчивая улыбка и безмятежность взора! Розовые губки вмиг сложились в насмешливую гримасу. Служка растопырил руки и встал так, что грачи поневоле должны были остановиться.

Ксавье мигом занял боевую позицию: где бы ни встречались грачи с учениками иезуитской коллегии, сейчас же начиналась драка. Как, почему, с чего началась эта «вековая» вражда, никто теперь не смог бы сказать ни в Гнезде, ни в коллегии. Известно было только, что вражда непримирима и что ученики обеих школ дали клятву вести войну до победного конца. Сейчас Херувиму, одному из лучших, примернейших учеников иезуитской коллегии, не терпелось отомстить Ксавье за недавно полученную им трепку.

— Куда вы так торопитесь, попрошайки? — начал Херувим насмешливо. — Опять, видно, ходили клянчить на своего «голубя мира»? А сами, конечно, прикарманили птичкины денежки? Так?

— Пусти! Как ты смеешь? Нам некогда слушать твои гадости! Слышишь, Ксавье, что он говорит? — пыталась спихнуть Херувима с дороги Витамин.

— Собака лает, ветер носит, — хладнокровно отозвался Ксавье, напирая на Херувима с другой стороны. — Наш красавчик Анж о себе говорит. Это он ходит во время обедни с подносом, собирает у прихожан деньги на церковь, а сам слизывает с подноса и серебро и бумажки. Лолота сама видела, как у него к языку приклеилась монета. Знал бы об этом кюре, живо прогнал бы своего любимчика!

— Врет твоя Лолота, — воскликнул Херувим, бледнея. — Все вы там, в вашем Гнезде, лгуны и сплетники!

Вихор Ксавье воинственно закачался.

— А ну, повтори, что ты сказал?

— Ксавье, не связывайся с ним, нам нужно торопиться, — с отчаянием взывала Витамин.

— И повторю! И повторю! Лгуны! Безбожники! — визжал Херувим. — Вот подождите, доберутся до вас, «бесстрашные борцы за мир»! Покажут вам, как бегать с красными знаменами.

— Сию минуту заткни свой грязный рот! — Ксавье сжал кулаки.

— А… а-а-а… Убивают! — завопил вдруг Анж и, к удивлению грачей, повалился на землю и принялся кататься в пыли, немилосердно трепля свои кудри и царапая лицо. — На помощь! Убивают!

— Эй, что тут такое делается? — раздался вдруг сердитый окрик, и из-за каменной ограды появился толстяк в широкополой шляпе, надвинутой на лоб. — Кто это тебя так? — продолжал он, тяжело переваливаясь через ограду и нагибаясь над лежащим в пыли Херувимом. — Это ты, рыжий, обижаешь маленького Анжа? — обратился он к Ксавье. — Анжа, который мухи не обидит? За что ты на него накинулся, скажи, пожалуйста?

— Он вам не скажет, господин Леклер, ни за что не скажет, — застонал Херувим, все еще лежа на земле. — Эти грачи нас, всех учеников коллегии, ненавидят, всюду подкарауливают. И все за то, что мы выводим их на чистую воду! Вот и сейчас этот парень набросился на меня потому, что я посмел ему перечить…

— А что он болтал? — нетерпеливо спросил Леклер.

Анж приподнялся, охая и делая вид, что утирает заплаканные глаза, и бросил исподтишка на Ксавье злобный взгляд.

— Болтал то, о чем все заречные болтают, — начал он. — Что пора завести справедливое правительство, что бога нет и незачем ходить в церковь, что слишком много у нас здесь развелось богатеев… Про вас тоже говорил, господин Леклер. будто вы, господин Леклер, скупаете у здешних крестьян за гроши все вино с их виноградников, а потом перепродаете его народу в десять раз дороже…

— Какой лгун! — прозвенел возмущенный голосок Витамин. — Какой бессовестный лгун!

Но Леклер ее не слушал. Как только Анж упомянул о его спекуляциях, он взбесился.

— Так, так, — сказал он, кипя злобой, — значит, и мои дела мозолят им глаза? Опять начинается эта проклятая болтовня? Я эту болтовню знаю, слышал… Значит, вам это внушают в вашей школе, парень? Надо будет поинтересоваться вашими руководителями, кто они такие! Пора прекратить эту пропаганду!.. Мы сумеем с вами справиться, не беспокойся! Передай это всем своим, маленький негодяй! — И Леклер погрозил Ксавье кулаком.

— Эй, господин Леклер, что это вы так раскипятились? — раздался вдруг откуда-то сверху насмешливый голос.

На серых камнях ограды стоял хрупкий маленький человечек, согнувшийся под тяжестью точильных камней. Шея его покраснела, лоб был покрыт крупными каплями пота: видно, нелегко далась ему горная дорожка. Человек был очень некрасив, почти уродлив. У него была непомерно большая голова, сидящая на сутулых плечах, толстые губы и маленькие глазки, глубоко запрятанные под огромным, нависающим лбом. Не сразу можно было разглядеть, что толстые губы выражают доброту, что маленькие глазки притягивают к себе выражением доброжелательства и живого сочувствия. Точильщика Жана, несмотря на его уродливость, любили, знали и уважали люди всей округи. Когда его певучий голос раздавался на улицах или у ворот ферм: «Точи-ить ножи… Пилы направля-ять…» — люди, как бы ни были они заняты, тотчас же отрывались от своих дел, чтобы перекинуться несколькими словами с Жаном Точильщиком. Говорить с ним было всегда интересно. Он был живой газетой городка: всегда знал все местные новости. Знал Жан, сын или дочь родились у аптекаря Гомье и хорошо ли прошли роды у его жены, куда едет учиться бакалавр Леду, за кого помолвлена старшая дочь Виллонов. Но, помимо всех этих мелочей, Точильщик знал многое другое, гораздо более важное.