Анна Кальма – Стеклянный букет (страница 14)
— Видишь, до революции ты бродяжил потому, что делать нечего было. А теперь у всех есть дело. Большое дело, серьезное. Строят люди целую страну. Целую новую страну на месте старой. И каждый занят, у каждого есть своя доля в этой работе. А ты все бродяжишь, будто нечего делать… Вот и выходит — ты дезертир и летун.
— А как же я — ударник? — спросил Иван.
— Называют тебя ударником, пока не знают, каков ты есть на самом деле. Пока не знают, что большая дорога для тебя дороже. Пока не знают, что всякое дело ты бросаешь, не докончив. Обманываешь ты людей своей работой, Харитонов…
Понурился Иван. Ушел от начальника и затосковал. Тосковал день, тосковал два. А на третий взял да уехал.
…Наверное, все уже давным-давно забыли и думать о лимонных косточках? О тех лимонных косточках, которые были в самом начале.
Кто и когда посадил лимонную косточку в землю, так и не выяснилось. Только в эту же весну в Якутске в крохотном садике появился совсем еще маленький кустик с блестящими светло-зелеными листьями.
Вышел из дому человек, поглядел лениво на куст, листик сорвал. И вдруг — странная вещь — запахло в воздухе лимоном.
— Лимон? Здесь, в Якутске? Быть этого не может!
Потер человек лист между пальцами. Еще сильнее стал лимонный запах.
— Вот здорово — лимон! Здесь в Якутске!
Слетела с человека лень. Наклонил он над кустиком лицо, понюхал еще раз листочки, покрутил сломанным носом. Распахнулась рубашка на его груди, и оттуда выглянула большая синяя змея.
Ну, словом, скрывать нечего, раз вы уже догадались: конечно, это Харитонов Иван, наш старый знакомый.
Шел восьмой месяц Ивановой жизни в Якутске. Работал он монтером на электростанции. За веселый характер, за быстрые руки все его любили — и начальство и рабочие. Но начинал Иван уже томиться. Решил про себя: «Весной махну куда-нибудь».
Лимонный кустик понравился Ивану. Было в этом что-то необыкновенное: нежное южное растение в суровой, насквозь промороженной северной земле.
Утром перед работой зашел Иван поглядеть на кустик: лимонные листья сияли на солнце.
Вечером опять заглянул Иван в сад. На следующий день сплел он из соломы колпачок, чтобы прикрыть кустик в случае заморозков. Поглядел внимательно на садик, что там растет. А росли там, кроме лимонного кустика, еще две совсем одичавшие яблони. Посадил их когда-то купец-самодур, разочек снял урожай — три зеленых яблока — да с тех пор и махнул на них рукой. Так и заглохли яблони.
Взял Иван заступ, окопал лимонный кустик, землю вокруг разрыхлил, чтобы легче ему было расти, да кстати и яблони окопал и подрезал.
Потом Иван унавозил землю, потом купил барометр, чтобы погоду узнавать, потом выполол сорную траву, потом, потом… он никуда не уехал в эту весну.
Никуда не уехал Иван Харитонов ни весной, ни летом. На электростанции премировали Ивана за ударную работу. Сколотил он бригаду из молодых парней, обучил их всему, что сам знал в электротехнике. Стала станция работать без аварий и поломок. А вечерами копался Иван в саду. Лимонный кустик становился деревцем, набирал силы. Когда подошли лютые якутские холода, написал Харитонов письмо. Долго шло письмо и, наконец, пришло в маленький город. Был этот городок известен на весь мир, потому что там жил знаменитый тезка Ивана Харитонова — старый садовод. Старый садовод надел очки. Прочел:
«…и вот, дорогой мой тезка, вы один можете разрешить вопрос, как выполнить мою мечту: получить плод от дерева, имеющего постоянное местожительство на юге, а временно у меня в саду. Вот уже полтора года я живу в одном городе и интересуюсь лимонами и как их выхаживать в здешних условиях».
Старый садовод ответил Ивану Харитонову. Он ответил, что на зиму нужно выкопать деревце и перенести в помещение, а весной снова высадить в грунт и посмотреть, что из этого выйдет. Он написал еще, что он, старый садовод, шестьдесят лет растит южные деревья на севере и чтоб Иван приезжал посмотреть на его садик.
Иван Харитонов все сделал по совету. И лимонное деревце продолжало расти и крепнуть.
А еще через весну появились на деревце цветы — бело-розовые и очень пахучие. И, словно заразившись молодостью, зацвели две яблони в саду Ивана.
Глазели прохожие якутяне сквозь новую изгородь на сад. Сад стоял в дыму лепестков, и прохожие щелкали языками от удовольствия.
Но прошло лето, и уехал Иван Харитонов… Нет, нет, не совсем уехал, а только в отпуск!
Он поехал в город, где жил его знаменитый тезка — старый садовод. Усадил старый садовод Ивана за стол. Позвал своих молодых садоводов, распорядился:
— Покажите ему все, что у меня выросло.
И понесли, потащили на стол персики, пушистые, как ребячьи щеки, загорелые груши, янтарный и сладкий виноград, рубиновую вишню. Завалили плодами весь стол и стали кругом — смотрят на Ивана.
Захлебнулся Иван Харитонов!
— Как? — спрашивает. — Как вы все это вырастили?..
И рассказал знаменитый тезка старый садовод, что не так легко было уломать природу. Не хотели южные гости расти на севере, капризничали, болели и умирали. Сотни деревьев высаживал старый садовод, и только единицы выживали. Тогда взял он деревья, растущие на разных концах земли — одно на Крайнем Севере, другое на Крайнем Юге, — и поженил — скрестил их.
От этого брака появились новые деревья, способные жить и давать плоды на северной земле.
— Так, значит… — сказал Иван Харитонов, — так, значит, я могу мою яблоню скрестить с какой-нибудь французской и получить плоды?..
И он от радости даже начал заикаться.
— Да, — сказал старый садовод, — только помни, что я десятки лет работал здесь, в этом городе, и терпеливо ждал плодов.
Из отпуска вернулся Иван Харитонов, задаренный подарками старого садовода. Два парня тащили его багаж — завернутые в рогожку, закутанные сеянцы. Не раздеваясь, не сняв фуражки, бросился Иван в сад к лимонному дереву. И ахнул Иван: крохотный, чуть больше желудя, висел на ветке совсем еще зеленый лимончик.
Повернулся Иван и бегом — на электростанцию, к директору:
— Пиши.
Удивился директор:
— Что с тобой? Что писать?
Стал Иван громко диктовать:
— Пиши: бригадир Харитонов И. В. закрепляет себя на электростанции до… ну, до конца пятилетки.
Передохнул, подумал:
— А там обязуюсь новый договор подписать. До конца следующей пятилетки.
Поглядел директор на Ивана:
— Значит, кончил бродяжить?
Иван головой мотнул.
— Не до того. У меня вон лимоны растут.
…Поздней осенью в город, где жил знаменитый тезка Ивана Харитонова — старый садовод, пришла посылка. Так, маленький ящичек. Вскрыли его, а там столько опилок, соломы, ваты, что ужас! Наконец вытащили. Видят: что-то твердое и в три слоя папиросной бумаги завернуто. Сняли и бумагу. И тогда на ладонь старого садовода выкатился желтый, как маленькое солнце, лимон.
_____
Серебряный щит
Колька умел лучше всех уцепиться крюком за проезжающий грузовик и с шиком съехать вниз по улице на коньках. Он сильней всех подавал мяч в волейболе, и, когда мы отправлялись драться с соседним двором, он дрался свернутым в трубку кожаным поясом.
Ходил Колька в матросской тельняшке, говорил прожженным мальчишеским басом и научил нас всех курить и насмешливо чмокать губами в кино, когда на экране показывали влюбленных.
Наверное, он был грубым и недалеким парнем, но в то время всем нам Колька казался замечательным. Мы все норовили говорить басом, прибавляли кстати и некстати «однако» и докуривались до того, что у нас деревенело горло.
Во всем дворе один только Алька Сухонин не восхищался Колькой, не подражал ему и, выходя во двор, по-прежнему держался особняком.
— Это что, однако, за цапля? — спросил, увидев его в первый раз, Колька Свистунов.
Мы захохотали. В самом деле, долговязый Алька с торчащим на затылке хохолком и подпрыгивающей походкой очень напоминал эту серьезную одинокую птицу.
Мы все вместе росли во дворе и знали друг друга еще с тех пор, как мастерили в деревянных формочках песочные пирожки. Но, несмотря на такое давнее знакомство, Алька Сухонин к нам не прививался. Это был молчаливый, тихий, неловкий на вид мальчик. Он не ходил сообща драться с соседскими ребятами, не крал папирос, не стрелял из рогаток, не ездил на коньках за машинами. В волейбол Алька играл неважно, и его звали в команду, только когда уже решительно не хватало игроков. Про Альку было известно, что отец у него чего-то измеряет и часто ездит на какие-то объекты, а мать давно лежит больная и Алька делает всю работу в доме, даже, как говорили, стирает. Нам это казалось недостойным занятием, мы чуждались Альки и теперь обрадовались случаю посмеяться и подразнить.
— Цапля! Цапля! — загоготали ребята, прыгая вокруг Альки.
— Однако, чистюля. Девчатник — сразу видать, — сказал Колька, сморщив нос.
Развалистой, особо пренебрежительной походкой он направился к Альке. Тот, делая вид, что не замечает обидчика, вынул ножик с четырьмя лезвиями — предмет нашей постоянной зависти — и принялся стругать какую-то щепку.
— Отдай мой ножик, Цапля! — бесстыдно сказал Колька. — Сейчас же отдай!