Анна Кальма – Книжная лавка близ площади Этуаль. Сироты квартала Бельвилль. (страница 78)

— Как, вы собираетесь исчезнуть на несколько дней и оставить меня здесь одну с Бабетт? — вскрикнула в ужасе Клоди. — Ни за что! Ни за что я здесь не останусь! Я боюсь…

— Что ты, глупенькая, что ты! — принялся успокаивать ее Ги. — Мы вернемся завтра же, к вечеру, самое позднее — послезавтра утром. И чего тебе бояться: у тебя остается злая собака, которая никого не подпускает, неподалеку живет старый Мерсье, можешь его позвать, если понадобится. И знаешь, мы люди благодарные, мы умеем тебя ценить. Что бы ты хотела иметь? Говори, говори, не стесняйся. Красивое ожерелье? Нарядное платьице? Сапожки? Ну скажи…

Клоди смотрела сурово.

— Ничего мне не надо, — сказала она решительно. — Мне нужно, чтоб вы избавили меня от всего этого дела. Я хочу домой, к Сими…

— Ну вот, еще одна девчонка заводит ту же песню! — с досадой проворчал Ги. — Я же сказал тебе: не позже послезавтрашнего дня мы все вернемся в Париж. Можешь не беспокоиться: как я сказал, так и будет.

Жюль заметил сонные, усталые глаза Клоди. Веки ее сами собой опускались.

— Оставь-ка ты девочку в покое, — сказал он Ги. — Смотри, она уже валится с ног.

Когда Клоди поднялась в знакомую ей по прошлому приезду спаленку, Бабетт, разметавшись на соседней кровати, чмокала во сне губами и что-то бормотала.

— Мамочка… моя Жанин… — разобрала Клоди.

— Бедняжка. Маленькая моя сиротка, — нежно прошептала девочка и, как настоящая мать, с любовью поцеловала малютку и подоткнула ей одеяльце.

19. «Кошки-аристократки»

Они уехали, наверное, на рассвете, когда Клоди еще крепко спала. Единственный их след — отпечаток шин на песчаной дороге у дома — Клоди обнаружила, когда вышла утром на крыльцо.

Утро было золотое, солнечное, как будто не октябрь стоял на дворе, а июль или начало августа. В саду заливались дрозды, синицы прыгали по кустам жимолости, ворковали где-то под крышей голуби — все было мирно, по-деревенски покойно, пахло нагретой землей, травой, немножко свежим навозом — запахи, которые тоже вселяли успокоение. И все-таки Клоди чувствовала какую-то тревогу, неуверенность, ей было не по себе в этой тихой и на вид такой приятной вилле.

Почуяв девочку, опять заскулил по-щенячьи Казак в своей клетке.

— Сейчас приду, Казак! — крикнула собаке девочка.

Но в эту минуту сверху, из открытого окна спальни, послышался жалобный детский голосок, и Клоди бросилась в дом.

Бабетт сидела на постели, тараща еще сонные глаза.

— А где Жанин? — опять захныкала она, увидев Клоди. — Я хочу Жанин… И где мое молоко?

— Молоко я сейчас тебе принесу. А Жанин скоро приедет, — отважно лгала Клоди. — Сейчас мы с тобой оденемся, попьем тепленького молочка, а потом пойдём смотреть собачку… Ведь ты еще не видела здешнюю собачку, Баб? Ее зовут Казак, и она очень хорошая…

Но, говоря так, Клоди со страхом думала о встрече Бабетт с Казаком. А вдруг Казак станет бросаться на малышку, как он бросается на Жюля и Ги, напугает ее до полусмерти, а потом ее за целый день не успокоишь?.. И еще одна забота угнетала девочку: есть ли в доме молоко? Позаботились ли оба приятеля об этой насущной пище детей или привезли одни только острые закуски для себя? Что делать, если молока не окажется?

Однако в холодильнике стояли две пузатые белые бутылки, и Клоди облегченно вздохнула: втайне она и сама хотела выпить молочка за завтраком.

Она быстро одела Бабетт, причем заметила, что нарядный матросский костюмчик девочки уже изрядно помят и запачкан. «Интересно, подумал ли Жюль о платьицах для своей дочки?» — мелькнула у нее мысль. Впрочем, остановиться на этой мысли ей не пришлось: Бабетт торопила завтракать и идти смотреть собаку. На время малышка как будто позабыла о Жанин и о маме с папой — Казак поглощал все ее мысли. Приближаясь к клетке собаки, Клоди крепко прижала малютку к себе: что-то сейчас будет?

Вот и Казак — его большая пушистая голова, круглые уши, волнистая рыже-белая шкура, медвежьи, глубоко запрятанные в шерсти блестящие глаза.

— Казак, Казак, здравствуй, вот и мы! — нарочито беспечно заговорила Клоди, крепко держа за руку малышку. — Казак хороший, Казак добрый… Ты его не боишься, правда? Только не нужно пока подходить слишком близко. Казак ведь с тобой еще незнаком, он даже никогда, наверное, не видел таких маленьких девочек…

Однако Казак, обнюхав их издали, вдруг запрыгал, затанцевал, приветливо виляя хвостом. Верхняя губа его приподнялась, показывая кипенно-белые зубы.

— Смотри, Бабетт, он тебе улыбается! — закричала радостно Клоди. — Смотри, какие у него красивые зубки, какой он пушистый…

— Казак… хочу Казака… — пролепетала малышка, храбро приближаясь к железной решетке.

— Он не может к тебе подойти. Видишь, он за решеткой, — сказала Клоди.

Личико малышки мгновенно сморщилось, рот искривился.

— Казак… Иди сюда, ко мне, Казак… — заныла она, уже приготовляясь плакать.

— Хорошо, хорошо, только, пожалуйста, не плачь, — заторопилась Клоди. — Ну знаешь что: хочешь, мы возьмем собачку к себе в домик? Хочешь?

— Хочу, — пролепетала Бабетт.

— Ох, и влетит мне за Казака, если ненароком приедут дяди и застанут собаку в доме! — вслух рассуждала Клоди, с трудом отстегивая тугой карабин цепи, который никак не хотел подаваться: видно, давно никто не отпускал собаку побегать на воле.

Но вот цепь упала на землю. Казак, еще не веря своему счастью, помотал головой, взвизгнул пронзительно и вмиг перемахнул через решетку. На дорожке перед домом он исполнил буйно-радостный танец с прыжками выше головы и счастливым визгом. Клоди крепко прижимала к себе Бабетт, но Казак, натанцевавшись, улегся у ног девочек и положил свою круглую ушастую голову прямо на лакированные туфельки Бабетт. Клоди ласково погладила его, и Казак в ответ облизал ей нос.

Бабетт была в восторге, она радостно смеялась, теребила пса за уши и хвост, даже лежала с ним рядом, а Клоди радовалась, что вот наконец девочка успокоилась, не капризничает, не требует свою Жанин и, видимо, совершенно довольна жизнью. Все трое устроились на ковре в холле: Клоди принесла игрушки Бабетт, которыми заинтересовался Казак, облюбовавший небольшой мячик и резинового ежа. Он то подкидывал высоко мячик и ловил его на лету, то бросался на ежа, делал вид, что охотится за ним, брал его в зубы и, услышав резиновый писк, далеко отбрасывал от себя. А Бабетт валялась на ковре, заливаясь смехом, тиская собаку, и Казак в ответ только улыбался да лизал ей руки.

— Вот видишь, какой у нас завелся друг, — трепля собаку за уши, говорила Клоди малышке.

Однако скоро Клоди заметила, что Бабетт уже не так охотно играет с собакой, что все чаще она начинает грустно поглядывать по сторонам. И правда, вскоре послышалось знакомое:

— Хочу к маме… Где Жанин?..

И опять хныканье, капризное и печальное.

К счастью, у Клоди был большой запас сказок. В ход пошли Сандрильона, и «Мальчик с пальчик», и «Три поросенка», и «Красная шапочка». Под эти сказки Бабетт заснула, и Клоди смогла приготовить несложный обед, пока Казак караулил спящую на ковре малышку. Бульон, вареный цыпленок — все это Клоди умела сготовить еще для отца.

Однако за обедом снова полились капризные слезы:

— Не буду-у… Не хочу-у… Не люблю куру-у…

— Но это же очень вкусно, Бабетт, маленькая… Смотри, и я ем, и Казак ест, и ему нравится… Казак, ты хочешь бульона? И косточку тоже будешь?

Казак гарцевал вокруг стола, всем своим видом показывая, что и бульон и цыпленка он съест с благодарностью. Его пример заставил Бабетт проглотить только полчашки бульона. Ни кусочка второго она съесть не пожелала.

— Господи, что же я стану с тобой делать! — с отчаянием твердила Клоди. — Ведь ты почти ничего не ела со вчерашнего утра! Ну, скажи своей подружке Клоди, чего бы тебе хотелось покушать: кашку, салат, мяса?

— Котлетку Жанин… — опять раздался жалобный голосок. — Жанин… Котлетка…

Клоди чуть не расплакалась сама:

— Ну где я возьму тебе эту котлетку? В Онфлёре хозяйка ухитрилась что-то сварганить для тебя, а я ничего такого не умею… Вот, оставили меня с тобой на мученье! А вдруг ты умрешь с голоду, кто тогда будет виноват? Наверное, все скажут, что это я тебя уморила! Боже мой!

Казак, видно, понимая, что девочкам несладко, терся то возле Клоди, то возле Бабетт, сочувственно подскуливал, клал им поочередно на колени свою круглую, ушастую голову, смотрел, казалось, в самое нутро умнющими медвежьими глазами.

Взгляд Клоди уже в который раз обегал уютный холл: что бы такое придумать, чтобы занять малышку, развеселить ее, заставить поесть?

Вдруг глаза ее усмотрели на низком столике в углу темный экран большого телевизора.

— Ба! Совсем позабыла! Ведь у нас есть еще развлечение! — радостно воскликнула она. — Иди сюда, Бабетт, маленькая, сейчас мы с тобой будем смотреть телевизор и есть вкусные бутерброды.

— Броды… — неуверенно повторила Бабетт.

— Да, да, бутерброды, — с деланным оживлением продолжала Клоди. — Ты же почти взрослая девочка и, конечно, знаешь: все, когда смотрят телевизор, непременно должны при этом что-нибудь жевать. Ты знаешь это, Баб? Будешь смотреть и кушать?

— Буду, — пролепетала малышка.

— Ну вот и отлично! — бесконечно обрадовалась Клоди. — Вот смотри, я делаю тебе вкусный-превкусный бутерброд с ветчиной. Держи его. А теперь иди сюда: видишь, вот я включаю телевизор. Сейчас экран засветится и заговорит…