Анна Кальма – Книжная лавка близ площади Этуаль. Сироты квартала Бельвилль. (страница 61)

— Может, отложим, Даня, до завтра? — Это спрашивает, но неуверенно Сергей Данилович. Нет, не проходит тяжкая, все тело сковывающая усталость. Клонится, клонится долу серебряная голова. Видно, оставаться теперь этой усталости в нем до самого конца. А может, кажется Сергею Даниловичу, что раскапывают они дорогую могилу?

Даня мотает головой: он одержимый.

— Нет, нет, папа! Надо сейчас.

Саша прихватил от Таисы лопату. В тишине засыпающей улицы лопата громко, слишком громко скребет по кирпичу. У, сколько его, целые горы! Не верится, что еще совсем недавно здесь, в пяти шагах, стоял домик Валашниковых и при нем — сиреневый садишко.

Они торопятся. Сергей Данилович и Саша руками помогают оттаскивать кирпич от сиреневого куста. Вот показалась земля.

— Я все в клеенку, в клеенку завернул. Со стола клеенку взял и завернул, — бормочет Саша. Его бьет дрожь. Слышно, как постукивают зубы. —

Вот здесь, здесь, ближе к стволу, копать надо.

Даня сбрасывает рубашку. В лунном свете у него бледно-голубое лицо, резко перечеркнутое бровями. Слышно, как он тяжело дышит. Позванивает, поблескивает лопата, растет яма под сиреневым кустом, растет земляной холм рядом.

— Постойте! Давайте теперь я руками. — Саша лезет под куст, шарит в чуть припотевшей, еще теплой земле. Шарит так долго, что у Дани заходится сердце.

— Что? Нету? — шепчет он.

Саша не отвечает. Возится.

— Есть! — вдруг говорит он глухо и вылезает из-под куста. В руках у него небольшой тугой пакет, перевязанный проволокой.

— Целый. Только земля набилась. — Он начинает стряхивать с пакета налипшую землю, но Даня не дает. Выхватывает пакет у него из рук.

— Дай мне! И пошли! Скорей пошли! — отрывисто говорит он. Это — как приказ.

И ни отец, ни мальчик не смеют его ослушаться.

Вот он, небрежный, рассеянный, летящий какой-то почерк, за который ей так часто доставалось в школе! Вот они, чуть отсыревшие в клеенке самые разные, невесть откуда набранные листки — то тетрадные, то телеграфные бланки, то счета, то вывернутые наизнанку и разглаженные старые конверты (видно, не хватало бумаги), густо-густо исписанные кругом.

Даня читал, скорчившись на койке Таисиной сестры. Колени к подбородку, в руке — военный фонарик (электричества у Таисы еще не было, а керосин — на исходе). Пальцы, сжимавшие фонарик, давно онемели, затекло все тело — он не замечал. Читал и снова возвращался к первым письмам. Вдруг впивался глазами в одну какую-нибудь букву или слово и застывал на нем и не в силах был перевести взгляд на следующее. А внутри уже с первой же прочитанной строки все ныло, горело, звало: «Лиза, Лиза, я здесь! Я вернулся! Я с тобой. Лиза, девочка, ты не могла уйти!»

На соседней койке очень тихо лежал отец. Даня уже давно отдал ему те листки, где говорилось о смерти матери. Смерть! Потеря, уход из жизни. Нет, не те слова. Наверно, и отец так же звал, так же молил вернуться свою Дусю и не мог поверить, что ее больше нет. И такая же горькая, безысходная любовь разрывала ему сердце. И еще — боль за сына, боль за девочку, которую он давно считал своей дочерью.

Но и поглощенные своим горем, отец и сын часто взглядывали в тот угол комнаты, где, на составленных стульях, крепко и счастливо спал под шинелью Сергея Даниловича Лизин хлопчик.

Предстояло его растить, беречь, делать человеком.

СИРОТЫ КВАРТАЛА БЕЛЬВИЛЛЬ

1. Письма

— Ага, опять из тюрьмы Фрэн, так я и знала! Этот подонок опять что-нибудь требует у своей женушки. — Желтая Коза, консьержка Вальтэй, которую под этой кличкой знали по улицам Кримэ и Музаи, небрежно бросила письмо на стол привратницкой. — Не стану из-за этого типа подыматься на четвертый, пускай Сими Назер сама заберет письмо, когда вернется из своей парикмахерской, или пошлет ту шальную девчонку, которую поселила у себя… — И, решив так, Желтая Коза принялась за прерванное рукоделие — скатерть, которую она вышивала крестом.

Письмо же было срочное или, во всяком случае, предполагало срочную доставку.

Вот что в нем было:

«Сими! Это письмишко тебе доставит один здешний парень. Надо, чтоб оно не попало в руки шпиков. Я веду себя о'кэй, и меня, возможно, выпустят немного раньше — уже в конце месяца. Вызови Жюля и скажи ему, чтоб он был готов. Он знает, что надо делать. Кроме того, когда я дам знать, пускай он приедет за мной и по дороге захватит тебя. Привези мою замшевую куртку, светлые туфли и рубашку понаряднее — пусть эти свиньи увидят меня не в таком жалком виде, как здесь. И не поскупись на жратву: я так соскучился по человеческой еде! А лучше всего пойдем сразу в хороший ресторан, отметим встречу. До скорого, девчурка!

Письмо это разминулось с другим, отправленным накануне в ту же тюрьму Фрэн.

«Мой драгоценный, мой единственный! Наверное, и это письмо, как всегда, будут читать ваши тюремные флики, но пусть знают: мне наплевать на них, пусть проверяют, тем более что ты скоро выйдешь на волю и избавишься от них. Скоро, скоро я увижу тебя, прижмусь, буду гладить твои родные волосы, твои щеки… Ги, чем ближе час твоего освобождения, тем невыносимее тянется для меня время.

Ты только не сердись и не бранись, Ги, я должна написать тебе одну вещь, предупредить. Видишь ли, мне было так скучно, так грустно жить без тебя, ведь я все время одна. Приду из парикмахерской, а квартирка наша такая пустая, такая холодная… Словом, я взяла одну девочку (только не бесись, прошу тебя). Ее зовут Клоди Ниер, и ты, наверное, помнишь тот огромный дом, который строится против парка Бют-Шомон. Отец Клоди работал на этой стройке каменщиком, упал с лесов и разбился насмерть. Матери девочка тоже не знала — она умерла, когда Клоди была еще крошкой. Теперь ей тринадцатый год, она очень смышленая, быстрая, много мне помогает, а с виду точь-в-точь бездомный котенок — рыженькая, зеленоглазая, тощая. Когда отец погиб, все в нашем квартале ее жалели, подкармливали, но брать насовсем никто не хотел: сам знаешь, у всех свои семьи, свои дети. Ее уже совсем было инспекция забрала в приемник, но мне вдруг так стало жаль девочку, что я взяла ее к себе. Ты только не бранись, Ги, она ест совсем мало, а я тут делаю одну мазь для выведения волос, и похоже, мазь хорошо пойдет у клиенток. Клоди мне теперь как младшая сестренка и так ко мне привязалась — ужас».

Нет, Желтой Козе так и не удалось вышить задуманный угол скатерти. Принесли еще письмо. На этот раз консьержка даже не ворчала, только взглянула на часы:

— Молодого Жюльена еще нет, не вернулся из лицея. Придется пойти — забросить ему письмецо. Верно, от деда и бабки. Ну так и есть — из Мулен Вьё.

Она поднялась на второй этаж, туда, где были однокомнатные квартирки для одиноких, и сунула письмо в обшарпанную дверь. Хоть и не полагается никоим образом читать чужие письма, мы все-таки заглянем и в это письмо.

«Дорогой Рири! Гюстав написал нам с Анриетт, что ты очень помогал их забастовочному комитету и они даже дали тебе подписаться под их протестом и требованиями к администрации Манокса. Нас это письмо и обрадовало и огорчило. Обрадовало тем, что ты уже понимаешь, на чьей стороне правда, и намерен за эту правду бороться. А огорчило, что ты, видимо, вообразил себя вполне взрослым, не учишься, а занимаешься политикой и забыл о том, что мы всегда тебе внушали: хочешь стать нужным людям настоящим бойцом, учись, учись и учись. Надо очень много знать для того, чтобы приносить пользу людям. Тебе пошел еще только пятнадцатый год, а ты уже хочешь быть вожаком, связался с какой-то подозрительной, на наш взгляд, «стаей», предводительствуешь в своем квартале. Смотри, будь осторожен, не попади в какую-нибудь историю — полиция сейчас беспощадна к подросткам, мы знаем это по нашим ребятам в Мулен Вьё. Ты ничего не пишешь о латинских уроках у Фейгерака. Что ты с ним сейчас проходишь? Когда-то я был неплохим латинистом и даже сейчас могу цитировать Юлия Цезаря. Анриетт и я пока здоровы, ждем, как обычно, ребят из Марселя, и наши мальчики уже готовят спортплощадку для соревнований. К нам прислали одного бедного парнишку, с виду даже не совсем нормального. Первые дни он молчал, как немой, потом начал произносить какие-то нечленораздельные слова, потом понемножку говорить. Оказывается, отец в пьяном виде сутками держал его в ванной комнате взаперти, не давал сыну есть, бил его.

Теперь отца лишили родительских прав и мальчик у нас. Он с трудом приходит в себя, все наши к нему очень ласковы, и, кажется, он начинает понемногу оттаивать. Ты написал нам о какой-то девочке, отец которой сорвался с лесов на стройке и погиб. Если она совсем одинока, может быть, стоит и ее взять к нам в Мулен Вьё? Постарайся это выяснить. Если нужно, мы пришлем за ней кого-нибудь из старших. Все ребята наши тебе кланяются, а мы крепко целуем.

Конверт, адресованный «господину Анри Жюльену», остался торчать в двери, а Желтая Коза, спустившись в привратницкую, снова взялась за вышивание. Однако не успела она вдеть новую цветную нитку в иголку, как в дверь робко постучали.

— Ну, кто там еще? Входите, — нетерпеливо откликнулась консьержка.

Дверь приоткрылась. Сначала появилась густо курчавая голова, потом часть ярко-красной куртки, оттеняющей темную кожу своего владельца, потом вся небольшая, крепко сбитая фигурка мальчика с лицом смышленой обезьянки.