Анна Калинкина – Сетунь (страница 12)

Михаил миновал неработающий фонтан на площади и стеклянный пешеходный мост, кое-где щетинившийся осколками. Вдали, уже ничем не заслоняемое, четко выделялось в свете луны здание МГУ, на удивление невредимое.

По правую руку вдоль дороги тянулись могучие корпуса, обвитые толстенными трубами. С деревьев медленно опадали листья, шорох заставлял то и дело вздрагивать. Так странно было идти и осознавать себя единственным живым человеком на этой мертвой улице. Казалось, он вообще остался один на земле. А звезды все так же смотрят сверху, и ничего не изменится, если не станет и его. На руинах города будет продолжаться своя какая-то жизнь, будут ползать насекомые, будет обживать реку рыба, и возможно, со временем появятся какие-нибудь разумные создания, которым не страшна радиация. Вот только на что они будут похожи, интересно было бы взглянуть, но им это видеть уже не доведется. Разве не ясно, что уход в метро только отсрочил гибель тех, кто уцелел в Судный день? У одной из женщин со станции была своя точка зрения – судьба сохранила им жизнь, чтобы было кому оплакать ушедших, сетовать о них. Но Михаил считал, что мертвым слезы живых уже не нужны, ему хотелось, коли уж он случайно спасся, устроить все так, чтобы они с Ланкой могли прожить, сколько еще получится, хотя бы с минимальными удобствами. За себя он не беспокоился, но вот она… В прежней жизни для нее даже плановое отключение горячей воды летом становилось трагедией, чего уж говорить про нынешнее существование, когда и дрянную, холодную и ржавую воду приходилось экономить.

Занятый своими мыслями, он не сразу заметил окружившие его серые тени. Животные двигались перебежками, скрываясь в тени ржавых автомобилей. И тем не менее сжимали кольцо.

«Это же собаки, – понял Михаил. – Просто собаки».

Да, это были собаки мертвого города – чудом уцелевшие, не находящие больше пищи на помойках. Зато первое время после Катастрофы вокруг были сотни, тысячи трупов. И псы, отведавшие человечины, стали смотреть на людей как на добычу. Теперь им вновь нечего было есть. Наверное, они охотились на крыс – это такие живучие твари, что их даже радиация не берет. Но сегодня им попалась добыча покрупнее, и упускать ее они были не намерены.

Михаил двинулся было обратно, но серый огромный пес возник перед ним, отрезав путь к спасению. Выглядел он жутко – шерсть в каких-то свалявшихся комках, шкура покрыта кровоточащими ранами. Пес предостерегающе зарычал. Остальные потихоньку сжимали кольцо.

Михаил стал поднимать автомат, тихо-тихо, чтобы не спровоцировать зверя. Но тот, видно, откуда-то знал, что такое оружие, и мигом метнулся прочь. Следом за ним, ворча и огрызаясь, поджав хвосты, убрались остальные.

Михаил перевел дух. Руки у него дрожали. Он вдруг осознал, насколько близок был к смерти. А что Ланка будет делать без него? Ее же там вообще доконают. Эта мысль придала сил. Некоторое время он все же сомневался – не повернуть ли обратно, случившееся казалось дурным предзнаменованием, но потом решительно тряхнул головой. В следующий раз у него вообще может духу не хватить отправиться в путь – надо осуществить задуманное именно сегодня.

А вот и полуразрушенный мост, по которому проходило третье транспортное кольцо. За рекой блестели в свете луны купола монастыря, ветер шумел листвой, швыряя ее охапками в лицо. Михаил смахнул прилипший к окуляру противогаза листок. На ту сторону он не собирался. Сейчас ему нужно было свернуть к Мосфильмовской, а набережная уходила дальше, к Воробьевым горам, к корпусам МГУ. Люди в метро иной раз задавались вопросом – выжил ли кто-нибудь в их подвалах? Михаилу в это почему-то не верилось.

Он поднимался в гору по проезжей части. Вот вильнуло вправо Воробьевское шоссе – небольшое, зажатое между покосившимся гаражами. Влево, в сторону смотровой площадки, ушла улица Косыгина, в свете луны дремали старинные особняки и вековые деревья – казалось, они и не заметили, что город опустел.

По левую руку за кованой оградой начался парк, по правую руку потянулись многоэтажные дома и где-то впереди указующим перстом торчал скандально известный небоскреб, который едва не укоротили в процессе строительства. Но Михаил свернул вправо, во дворы, не дойдя даже до площади звезд российского и советского кино и памятника Леонову, у которого притормаживали обычно экскурсионные автобусы. Теперь нужно было идти вниз, к реке, но он знал, как обойти, чтобы не пришлось спускаться по лестнице.

Вдоль высокого дома, по узкому тротуару, мимо навеки застывших машин Михаил пробирался к своей цели. Справа, на холме, виднелся элитный дом, обнесенный оградой. Интересно, а вдруг там есть какой-нибудь подвал или подземный гараж, в котором можно укрыться? Знакомые места – здесь вот раньше была аптека, вывеска осталась до сих пор. Дверь приоткрыта, словно совсем недавно сюда кто-то заходил. Михаил осторожно заглянул внутрь, посветил фонариком – в аптеке царил разгром, витрины были разбиты, какие-то коробки и упаковки валялись на полу. И вдруг Михаил понял – здесь действительно кто-то был. Кто-то приходил сюда уже после Катастрофы – запасаться лекарствами, и в спешке все расшвырял, благо беречь уже не для кого было. Вопрос в том, откуда приходили. Трудно предположить, чтобы кто-то из метро забрался в такую глушь. Значит… значит, есть надежда, что имеется убежище где-то поблизости. Он боялся верить своей догадке. И в любом случае радоваться было рано – нужно сперва разузнать, что за убежище, кто в нем обитает и будут ли там рады гостям. Михаил второпях напихал в рюкзак какие-то коробочки, блистеры – в метро лекарства уже считались большой ценностью. И вышел, погасив фонарик. Вспомнились стихи известного поэта Серебряного века насчет улицы, фонаря и аптеки. Все совпадает, даже ночь. Вот только автор, кажется, жаловался, что ничего не изменится, хоть четверть века проживи? Потребовалось совсем немного – лет сто, чтобы опровергнуть его предчувствие. Аптека разрушена, фонарь навсегда погас, улица медленно, но верно превращается в джунгли. Вряд ли поэт желал именно таких перемен, впрочем, кто его знает?

Вскоре Михаил был уже у воды. Остановился под гигантскими деревьями, река тихо журчала у ног, как прежде. Ну и что дальше? Что он хотел тут найти? Вдруг сзади раздалось рычание.

Он медленно обернулся, стараясь сохранять спокойствие. Все оказалось даже хуже, чем он предполагал. Серый зверь припал к земле, изготовившись к прыжку, из кустов сверкали глаза еще нескольких тварей. Но вдруг Михаилу померещилось что-то знакомое.

– Мальчик! – окликнул он.

Хаски протяжно завыл, подняв морду вверх. И стая откликнулась ему. Потом пес стал неуверенно подходить, виляя хвостом.

– Мальчик, – со слезами в голосе повторял Михаил, у него в горле образовался какой-то ком. Ну надо же – встретил знакомого из прежней жизни, пусть это и бессловесная псина. Мальчик, наконец, подошел и ткнулся лбом ему в руку, а Михаил обхватил его за шею, зарылся в густую шерсть и принялся гладить животное. Мальчик тихо поскуливал, пару раз жалобно взвизгнул, и Михаил заметил, что кое-где на спине у него видны болячки, а одно ухо порвано.

– Мальчик, – горестно повторял Михаил, вспоминая, как горделиво прежде нес себя на прогулке с хозяйкой красавец хаски. – Тебе тоже плохо?

Мальчик вдруг осторожно потянул его зубами за рукав, потом отбежал и оглянулся, словно зовя за собой. Михаил двинулся следом. Пес вел его во дворы, остановился у неприметной двери в какое-то невысокое сооружение – щитовая, что ли? И начал скрестись возле нее, жалобно повизгивая. Михаил на всякий случай постучал. Тишина. А Мальчик все так же скребся, словно хотел вырыть подкоп. Михаил стукнул еще раз, даже крикнул: «Откройте!», понимая, насколько глупо это звучит. Но кому тут было дивиться на его глупость? И вдруг сзади раздался голос:

– Бросай оружие!

Михаил, чуть помедлив, подчинился, прикидывая, сколько их – один, двое, стоит ли сопротивляться. Решил, что нет. Его обыскали, затем связали руки за спиной. Один из нападавших постучал в дверь – три удара подряд, пауза, потом еще три. Замок щелкнул, дверь отворилась. Михаила втолкнули внутрь. В предбаннике развязали, велели снять химзу, потом отвели дальше по коридору. Он оказался в небольшом помещении, где к нему обернулись несколько человек.

– Привет, выжившие! – наигранно-бодро сказал он. Ему отозвалось несколько голосов, в которых было изумление пополам с недоверием. Да, теперь, видно, незваных гостей не слишком жаловали.

Когда глаза привыкли к свету небольшой лампочки, свисавшей с потолка на шнуре, гость разглядел обстановку – деревянные табуретки, массивный стол. А за столом…

– Дядя Гена?

– Мишка, ты, что ли? Ну и дела!

Пенсионера дядю Гену Михаил в прежней жизни не раз встречал где-нибудь в одной из беседок возле Сетуни задумчиво взирающим на воду, перекидывался парой слов. Двое мужиков, скрутивших Михаила на подходах, были ему незнакомы, дядя Гена назвал их имена, но они тут же вылетели у парня из головы. Впрочем, кажется, одного звали Андреем. Он присел к столу и тут же закашлялся, маленькая девушка-азиатка подала ему воды. Парня, сидевшего поодаль, Михаил помнил. Игорь, или Гарик, как его звали друзья, общался раньше с Ланкой. Это был добродушный мажор, щеголявший в фирменных шмотках, ничего, казалось, не принимавший всерьез и по любому поводу отпускавший шуточки. Теперь он выглядел не таким беспечным – в потертых джинсах и заношенной темной толстовке с капюшоном, со спутанными отросшими русыми волосами, и все же Михаилу показалось, что даже Катастрофа не настроила его на серьезный лад. Маленькая азиатка Гуля раньше убиралась в подъездах. Эту молчаливую девушку Михаил прежде едва замечал. Еще одна девушка, сидящая в углу, показалась ему знакомой, и приглядевшись, он узнал Устинью, одну из первых красавиц района. Эта надменная особа прежде проходила мимо них с Ланкой, даже не удостаивая взглядом. Однажды Михаил слышал, как она жаловалась Гарику на имечко, каким наградили родители, и просила называть ее Тиной. Родители ее и впрямь, на взгляд Михаила, перестарались, отдав дань моде на старинные имена. Устиньей могли звать деревенскую девчушку, замотанную в платок, а не гламурную барышню. Но боже, в каком она теперь была виде. От прежнего лоска ничего не осталось. Русые волосы, прежде блестящие и ухоженные, идеально уложенные, теперь свалялись, лицо осунулось, она куталась в какие-то грязные ошметки одежды. Казалось, ей все давно безразлично. Она нехотя подняла голову, скользнула равнодушным взглядом по Михаилу и вновь закрылась ладонями. Но потом опять взглянула, и в глазах мелькнул проблеск интереса. Подсела поближе, оказавшись рядом с парнем, тоже немного знакомым Михаилу – тощим, невзрачным, замкнутым Федором, приятелем Гарика. Федор выглядел каким-то чересчур сосредоточенным, словно решал в уме важную задачу, но когда девушка оказалась рядом, брезгливо поморщился.