Анна Иванцова – Удачный сезон (страница 11)

С одной стороны, мне хотелось всем показать, что на самом деле они из себя представляют. И с другой – что представляю из себя я.

Но что, собственно, я из себя представляю? Вопрос философский. Раньше как-то не приходилось задумываться над этим. Жизнь шла своим чередом, спокойно и в основном распланировано до мелочей. Один день сменялся следующим, одно событие – чередой других; и все было направлено на то, чтобы взять от моих – что уж там, не будем скромничать, – девчонок все, что они могли дать мне: части своих хорошеньких тел. Это, естественно, на первом месте. И еще, как пряную добавку, немного приятного общения вроде задушевной беседы кобры с птицей или грызуном и ощущения того, что мир устроен так, что человек в нем занимает ровно то место, которое кем-то ему отведено свыше, как говорила иногда моя мать. В чем-то, кстати, она права.

Беспощадность и предрешенность жизни заключается в том, что эта самая жизнь подобна причудливому водному аттракциону в виде спирали, какие бывают в аквапарках. Сев в удобный желоб и оттолкнувшись, ты уже никак не можешь изменить траекторию движения или выбраться, остается только расслабиться и мчать по определенной линии, плавно, но стремительно входя во все новые и новые изгибы и извивы, приближаясь к тому самому, последнему, который неизбежно приведет в спокойный голубой бассейн, коим головокружительная гонка и заканчивается. Так же и жизнь: вначале человек выбирает сам, в какой желоб сесть, как поудобней устроиться, как оттолкнуться. А потом уж нет выбора, не на кого пенять. Сиди только, наслаждайся или, наоборот, мучайся. Кто-то и шею свернет, но мало таких. Кто-то отделается синяками да досадой. Или обидой на всех и вся за огромную несправедливость. Большинство же, счастливчики, очень даже неплохо проходят все взлеты и падения, даже получают удовольствие от пережитого приключения.

Так вот и я. Место мое давно выбрано, маршрут – тоже. Уже никуда не могу отклониться, несясь к очередному безумному витку. И любое решение, принятое мной, уже ничего не изменит, так как оно – не новый путь, а всего лишь очередной поворот той же кем-то кропотливо просчитанной траектории. Оно лишь может облегчить и обезопасить дальнейшее движение. А может не сделать и этого. Остается лишь ждать, чем все это безумие, мною же и выбранное, завершится. И гадать, чем бы оно стало, выбери я иной путь.

Но не будем философствовать. Ибо это удел лентяев и слабаков. Я себя к таковым не отношу. Действие – вот моя суть.

Из колонок, включенных на полную громкость, рвется оглушительный рок. Беседка, расположенная за густо разросшимися кустами малины, тускло освещена подвешенным под потолком миниатюрным фонариком, свет которого растворяется в ароматном голубом дыму: прямо в беседке громоздится раскаленный, заложенный шампурами мангал. Похоже, парочка, развлекающаяся здесь, совсем не задумывается об элементарной безопасности. Это хороший знак. Для меня, разумеется. На скамейке сидит девушка, болтая обутой в кеду ножкой в такт музыке. Маленькая такая брюнетка с размалеванной почти до неузнаваемости мордашкой. Еще бы, рокерша. Зовут ее Олеся. А вот о парне я знаю мало, это минус. Но не стоит наделять его никакими мифическими качествами – обычный среднестатистический ботаник в толстых очках, потрепанных джинсах да еще и изрядно подвыпивший. Наверняка общается с Олеськой потому, что оба – изгои в своем окружении. Она из-за крайне скверного характера и нестандартных увлечений, а он… Наверное, просто потому, что не особо умеет себя выразить. Не знаю. Да и какая разница. Словом, не очень приятная пара. Но в сложившихся обстоятельствах самый подходящий для меня вариант. Волосы, правда, у девчонки едва доходят до плеч и попорчены дешевой краской. Но на безрыбье и рак рыба. И еще – увлекательные маленькие сложности, которые добавят делу особый и новый для меня привкус.

В куст малины с голой нижней веткой, чтобы проще было запомнить место, убираю хорошо наточенный топор и, нацепив на лицо самую милую из своих улыбок, пересекаю порожек беседки.

– Как же у вас тут здорово! – стараясь перекричать Раммштайн, обращаюсь к мутным взглядам ребят. Олеська улыбается, узнав меня. Мы с ней учились года три в одном классе, потом ее на год перевели на домашнее обучение из-за травмы.

– А ты тут чего? – орет она, неопределенно жестикулируя. Замечаю длинные, накрашенные черным лаком ногти, радуюсь. Такого экземпляра у меня пока нет. Отвечаю, подсев к ней на скамейку, чтобы не надорвать голос:

– Да отдыхаю. Скукота. А тут у тебя беседка прямо пляшет. Дай, думаю, загляну.

– Во даешь! – Девушка визгливо хохочет. Ее дружок, до которого смысл моих слов вряд ли вообще дошел, тупо улыбается за компанию. Встает с корточек и чуть не заваливается набок. Я отбрасываю последние сомнения насчет его, мешать он точно не сможет. Хотя спиртное и страх иногда творят с людьми чудеса. На такой случай у меня есть решение – это время. То, что для меня является катализатором, станет для парня конечной точкой. Как фатально.

Олеся – другое дело: пьяная, с заплетающимся языком, но движения вполне скоординированы. Вот она подходит к мангалу, переворачивает шампуры. С одного на угли падает крупное колечко лука, шипит. Мои ноздри ловят приятный сладковатый запах. Возникает заманчивая мысль отсрочить задуманное минут на двадцать и полакомиться шашлыком. Не пропадать же добру. Тогда, правда, останутся мои отпечатки на шампуре, но ведь можно будет бросить железяку в угли или стереть одеждой. Но здравый смысл тихим шепотом советует не глупить и не рисковать. Я, как обычно, подчиняюсь.

Из колонок хрипит низкий, больше похожий на рык сжимающей в зубах палку собаки, голос. Олеся подпевает (и как только разбирает в этой какофонии слова?). Ее безымянный дружок все так же улыбается, потягивая из почти пустой бутылки «Балтику». Незаметно смотрю на часы. Половина первого ночи. Станет ли кто-нибудь недовольный шумом или просто особо любопытный подходить к беседке? Зная местных, могу предположить, что вряд ли. Многие хозяева ближних участков на ночь уезжают. Те же, что остаются, вроде бы люди не нервные. А вот полицейские могут и заинтересоваться шумихой, вызванной музыкой. Или это во мне подал голос страх?

Подхожу к Олесе, помогаю ей крутить шампуры.

– А ты че через рукав-то? – морщит девушка лоб с нарисованными бровями.

– Горячо ведь, – мило так вру. – А что за мясо?

– Баранина. Отлично идет к пиву.

Киваю, про себя думая, что про шашлык теперь точно можно забыть: баранину я не ем.

Неожиданно до того казавшийся приятным запах кушанья приобретает резкие, отвратительные ноты. Я едва сдерживаю подступившую к горлу тошноту. Память – острая, неотъемлемая от моей сути – стремительным лезвием вонзается в мозг.

Я уже не в задымленной грохочущей беседке, а в деревне. Над головой – пронзительно синее небо, под босыми детскими ногами – щекочущая мягкость травы. Пахнет речкой. Дедушкин дом находится почти на самом берегу. Мне хорошо и весело, как и любому шестилетнему малышу на свежем воздухе.

Слышу знакомый мелодичный посвист. Это дедушка, что-то крепко держа перед собой, шагает в сторону небольшого строеньица, служащего хранилищем разного рода инструментов и кормов для скотины. Люблю деда, он большой и добрый, всегда находит для меня интересные занятия. Бегу за ним, но потом вдруг останавливаюсь, раскрыв рот и выпучив глазенки. Я всегда так делаю, когда меня посещает очередная озорная идея. Хихикаю в кулак. Сменяю бег на крадущуюся, с перебежками, «погоню». Дед не замечает меня: он слишком занят своими взрослыми делами. Я радуюсь, ведь моя задумка – подкрасться сзади и напрыгнуть на него, уцепившись руками за пояс, повиснуть всем телом и завопить.

Скрипит несмазанная дверь санбара (так я называю то самое хранилище, куда уходит дед). Крупная плечистая фигура скрывается в полутемном прямоугольнике дверного проема. Я замираю, жду, пока дедуля оставит в санбаре то, что нес, и выйдет. Но этого не происходит.

Тут странный, незнакомый звук касается моего напряженного слуха. Булькающий, сдавленный, жуткий. По спине моей пробегает противный холодок, но я не двигаюсь с места. Правда, только несколько секунд, потому что звук усиливается, приобретая все новые, более страшные отзвуки. Нездоровое любопытство – то самое, которое толкает и взрослых людей на глупые и опасные поступки, – осторожно, но настойчиво подталкивает меня в спину острыми пальцами. Я делаю шаг к двери, потом еще один, более уверенный. И еще. Звук приближается. К нему примешивается тяжелое дедово дыхание. Пока я испуганно и медленно переставляю ставшие вдруг непослушными ноги, мне кажется, что проходит целая вечность. На самом же деле счет ведется на секунды.

Вот я уже на пороге, заглядываю за темный деревянный косяк. Вижу сначала только дедову спину, но, привыкнув к полумраку, различаю… бешено дергающиеся лапы. Белые, тонкие, с маленькими копытцами. В силу возраста то, что происходит, сначала кажется мне чем-то вроде игры, но звук, это хрипяще-булькающее излияние чувств животного, совсем не говорит о его веселье, скорей наоборот. Некоторые особо громкие всхлипы так походят на человеческие рыдания… Я начинаю мелко дрожать, не понимая своим детским, не искушенным разумом причины. Щеки влажнеют, невольно закушенная нижняя губа – тоже. Рот заполняет вкус соли.