Анна Ив – Грумми. Волшебный цветок Рассвета (страница 3)

Работа продолжилась, и Грумми, несмотря на ворчания Фердинанда, работали слаженно и дружно. Они знали, что вместе смогут преодолеть любые трудности. И когда все семечки были благополучно высажены, Фердинанд почувствовал гордость за своих друзей. Он понял, что был не прав, и что его ворчливость только мешала всем вокруг.

С тех пор он пытался стать более внимательным и заботливым. Он понял, что настоящая сила Грумми – в их единстве, взаимопомощи и дружбе.

А Лили, вдохновлённая его примером, продолжала работать над своими изобретениями.

Лили, которая всегда была большой выдумщицей, решила сделать что-то особенное. Она вспомнила, что однажды видела, как люди запускают фейерверки, и подумала: "А что, если сделать что-то похожее, но с семечками?" Лили взяла большую картонную трубу, обмотала её верёвками и прикрепила к ней пружину. Пушка получилась неуклюжей, как самодельный велосипед, но зато весёлой!

Лили с гордостью продемонстрировала своё творение Грумми.

– Вот, смотрите, что я придумала! – воскликнула она, сияя от счастья. – Теперь мы сможем работать ещё быстрее и веселее!

И все Грумми, включая ворчливого Фердинанда, с радостью приняли её изобретение.

Они все вместе начали стрелять семечками в землю. Конечно, пушка работала не так, как настоящая, иногда она даже взрывалась, как петарда, но зато это было невероятно весело! Семена разлетались во все стороны, как конфетти, и Грумми радостно смеялись, ловили их на лету и кидали друг другу.

В этот момент даже самый серьёзный Грумми, который всегда считал, что семечки – это скучно, не смог удержаться от смеха. Он понял, что даже в такой простой вещи, как посадка семечек, можно найти много радости.

***

На следующее утро Лили проснулась с решимостью в сердце. Она поняла, что изобретения – это здорово, но иногда стоит поискать мудрость у старших – у бабушки Совы.

– Я должна узнать, как вернуть нашим Грумми хвостики! – заявила она, собрав в миниатюрный рюкзачок сушеные ягоды и кусочек твердого сыра. Потом подумала и захватила пирожки и мед. На всякий случай

Друзья отговаривали ее, конечно. Фердинанд ворчал, что это «безумная затея, и старушка Сова точно скажет что-нибудь в духе "примите себя такими, какие вы есть!"». Зельда, несмотря на свою смелость, опасалась подстерегающих неожиданностей большого леса. Но Лили была непреклонна.

Путь к Бабушке Сове лежал через темный, дремучий лес, где жили злые барсуки-рэкетиры и хитрые лисы-гадалки, стояли говорящие эхом пещеры. Лили мастерила себе небольшие штуковины на случай опасности. Вот, к примеру туфли-пружины, чтобы отпрыгивать от опасности или пояс с катапультой, которая кидает шишки со скоростью света.

Первым испытанием стали барсуки-рэкетиры. Они преградили Лили путь, требуя в качестве платы за проход все ее ягоды и сыр.

Барсуки‑рэкетиры в лесу были не те суровые звери, о которых шептались у костров. Это была целая шайка – не то банда, не то деревенская артель, которая сошла с ума от собственной важности. Они носили поношенные жилеты, банданы и старые часы на цепочке; говорили медленно, почти по‑деловому, и умели строить из грубых слов такие угрозы, что даже воробьи замирали. В их понимании «защита» означала «сдача ягод и сыра», а «сбор дани» – закон лесного порядка.

Возглавлял их Бурый Борис – большой и ворчливый барсук с шрамом на носу, будто подтверждавшим право требовать дань. У Бориса были доверенные: Борька‑Клык, который любил грозно щериться; Толстопуз – эксперт по взвешиванию сырных головок; и Мадам Риска – старшая барсучиха, решавшая спорные вопросы и записывавшая все «права прохода» в великое книжище завёрнутое в мех. Они выбрали место у старого пня как место сбора: идеальная точка, где тропы сходились, а путники, нагруженные ягодами и сыром, вынуждено задерживались.

Они рассказывали, что когда-то защищали лес от волков и разбойников. Тогда их уважали. Но времена изменились: волков стало меньше, честных разбойников вообще нет, а барсуки, не привыкшие к новой жизни, решили, что прошлое уважение можно превратить в постоянную плату. Так и получился их «бизнес» – простой, но доходный: мы не трогаем, а вы отдаёте. И пусть никто не говорит о том, что чужой сыр – вовсе не их удел.

Они преградили Лили путь, требуя в качестве платы за проход все ее ягоды и сыр.

– Эй, маленькая, – сказал Борька-Клык, грозно прищурившись, – давай-ка сюда все свои ягоды и сыр. Плата за проход, понимаешь?

Лили, как обычно, не растерялась. Быстро достав "дымовую шашку" (на самом деле мешочек с сушеной ромашкой, вызывающей чихание), она заставила барсуков чихать так сильно, что они попадали в кучу и начали чихать друг на друга.

– Ой, что это? – удивился Толстопуз, потирая глаза. – У меня аж слезы текут!

– Это ромашка, – спокойно ответила Лили. – Она вызывает чихание.

– Чихание? – переспросил Борис, морща нос. – Ну и что с того?

– А то, что вы сейчас начнете чихать так сильно, что забудете обо всем на свете! – сказала Лили и бросила мешочек на землю.

И тут началось! Барсуки начали чихать так сильно, что их хвосты задрались вверх. Толстопуз закатил глаза, а его нос покраснел и распух. Борька-Клык вытирал морду, по которой градом лились слезы. А Мадам Риска, старшая барсучиха, чихала так, что ее книга с «правами прохода» упала на землю и раскрылась.

Воспользовавшись замешательством, Лили проскользнула мимо.

Но это было лишь мгновение – и за ним стояла история, которую Лили видела в глазах барсуков. Когда она ускользнула и оглянулась назад, Борис уже отряхивал мех, делая вид, что ему наплевать. Впрочем, от досады у него задергался ус. Лили знала: прогнать их раз – легче, чем изменить привычку многих лет.

Она не любила насилия, но и бесконечно потакать странным законам тоже не могла. И потому решила поступить хитрее. Она Лили вернулась к тому же пню, но с корзинкой, полной не только ягод и сыра, но и пирожков, и банкой мёда. Подойдя к барсукам, она улыбнулась.

– Борис, – сказала она спокойно. – Ты и твои друзья защищаете лес. А кто кормит тех, кто защищает других? Кто платит за сторожа, ведь сторож голоден? Давайте договоримся: я стану приносить вам еду раз в неделю, но вы перестаньте требовать дань у прохожих.

Борис сначала отвернулся, корчил грозную мину и пробормотал про «честный доход», но пирожок оказался лучше, чем его гордость. Мадам Риска, любившая консервативные порядки, прикинула в уме перспективу журнала с записями и, в конце концов, улыбнулась – потому что улыбки у барсуков были редкостью и значит, дело серьёзное.

Так начался новый договор. Лили показала, что можно получить уважение иначе: через еду, разговор и малую услугу – сторожить тайники с урожаем, предупреждать о бурях и помогать потерявшимся. Барсуки, которым нравилась роль защитников, согласились сменить формат. Они перестанут тормозить каждую белочку и ёжика, и лес вздохнет свободнее.

Конечно, старые привычки умирали не сразу. Борька‑Клык иногда всё ещё урчал, глядя на прохожих с сыром, но хватало одного взгляда Мадам Риски – и он мирно отставал. Толстопуз стал главным дегустатором Лилиных пирожков, а Борис – почётным сторожем. Иногда, когда над лесом нависала ночь и кто‑то подходил с грустным лицом, они напоминали о себе, но уже не как рэкетиры – а как те, кто помнит старые времена и умеет слушать новое.

Лили же пошла дальше по тропе, улыбаясь. Её мешочек с остатками ромашки лежал в кармане – на всякий случай. А барсуки, которых раньше сторонилась и боялась, постепенно стали частью лесной истории: смешной, ворчливой, но в чём‑то очень доброй.

Следующим препятствием стала эхо‑пещера. Тропинка сворачивала в узкий разлом, и тьма тут же сгустилась, будто кто‑то сложил небеса вдвое. Каждый шаг Лили отдавался тут не просто звуком, а огромным, металлическим грохотом, который возвращался к ней и множился, словно долбя по стенам молотами. Из глубины доносились голоса – то ли воспоминания, то ли сама пещера шептала ей в уши: «Ты никогда не вернешься… Ты не достойна хвостика…» Эти слова не были пустым звуком, они придавали шагам тяжесть и делали тропу чужой.

Лили знала, что с пещерой нельзя разговаривать обычными словами. Эхо здесь жило своей логикой: оно ловило сомнения и страхи путников и увеличивало их, возвращало в виде грома и сдавливало грудь. Те, кто входил сюда с тревогой, теряли голос и ориентир; многие оставляли на стенах исцарапанные молитвы или просто сдавали назад.

Она остановилась на мостике над бездной и присела. Из мешочка на поясе она вынула маленький деревянный свисток и начала напевать тихую груммийскую песенку – ту самую, что ей пела бабушка у огня: короткие строки о дружбе, о вечернем чае, о сыре, который никогда не бывает лишним, и о том, что дом – это там, где тебя ждут. Мелодия была лёгкой, простой, и в ней почти не было низких нот: только светлые, округлые звуки, которые согревали, как ломтик сыра в ладони.

Сначала пещера ответила так, как умеет пещера: вступила в диссонанс. Ноты растянулись, превратились в дикий набухающий рев, слова из песни исказились в пугающие фразы, повторяясь и удваиваясь. «Ты не достойна… хвостик… никогда…» – гул разрывал воздух и пытался вытянуть у Лили силы.

Но она продолжала. Песня шла, ровная и простая, как нитка, которую не разорвать. Вместо того чтобы кричать в ответ, Лили вложила в мелодию мягкость: смех на конце фразы, лёгкое покачивание тела. Она пела не для грома, а для себя и для того крошечного уголка доброты, что жило в её сердце.