Анна Ив – Дикий виноград (страница 1)
Анна Иф
Дикий виноград
Глава 1
Воздух. Первое, что ударило в грудь, едва Анна распахнула скрипучую дверь машины. Не просто свежий. Другой. Он обжигал легкие ледяной чистотой, словно вымытый тысячами дождей и пропущенный сквозь гигантское сито из сосновых игл. Анна вдохнула – глубоко, до головокружения, и закашлялась. Городская сажа, десятилетиями оседавшая в бронхах, взбунтовалась против этой дерзкой, почти болезненной свежести. Запах! Он врывался в ноздри, не спрашивая разрешения: хвоя – терпкая, смолистая, как слезы дерева; земля – сырая, прелая, пахнущая тайной и перегноем веков; мокрые камни и что-то горьковато-сладкое, неуловимое – последнее дыхание увядающих трав.
– Ух! – выдохнул Илья, вываливаясь из машины и тут же спотыкаясь о колдобину. Его золотые локоны взметнулись на порыве ветра. – Пахнет… как в зоопарке! Только без слонов!
– Это пахнет жизнью, Илюш, – поправила Анна, но сама ловила ртом этот странный, непривычно густой коктейль. В городе воздух был нейтрален, фоновый шум. Здесь он был голосом. Громким, навязчивым, полным смысла, который ее городское ухо, забитое сводками новостей и статьями закона, пока не улавливало. Просто воздух, – отмахнулась бы она раньше. Теперь он кружил голову, как шампанское.
Городские дети – Алёна, Катя, Люба – выбрались следом, сморщенные, кутаясь в куртки. Их лица выражали не восторг, а скорее недоумение и легкий испуг перед этой первозданной громкостью тишины, нарушаемой только шелестом листьев да криком одинокой птицы где-то в вышине.
– Фу, сыро, – буркнула Алёна, поправляя дорогой шарф.
– Здесь же микробы… – прошептала Катя, машинально прижимая к груди пса Рыцаря, который, напротив, жадно втягивал ноздрями новые запахи, дрожа от возбуждения.
– А динозавры тут есть? – спросила Люба, озираясь по сторонам с надеждой.
Горожане, – с легкой усмешкой подумал Дом. Привыкли дышать пылью и выхлопами. Этот воздух для них – как чистейший кислород для аквариумной рыбки, выброшенной в океан. Голова закружится, конечно. Но выживут? Интересно.
Ветер, мой старый знакомый и мучитель, не стал церемониться с новоселами. Он не просто дул – он выл. Злобно, по-волчьи, пробираясь в каждую щель моих ослабевших костей, вымещая на нас свою осеннюю ярость. Он свистел в пустых глазницах окон, рвал остатки обоев в моих внутренностях, гнал по двору вихри опавших листьев и пыли. Ледяные иглы дождя, подхваченные его порывом, кололи открытую кожу, заливая щебень у крыльца. Беспощадность. Но и эта ледяная вода, стекая по моим стенам, пропитывала землю у фундамента. Землю, которая питала мой упрямый виноград, заставляя его тонкую, жилистую плеть тянуться сквозь холод и ветер к редким, драгоценным проблескам солнца. Слышишь, дичок? – будто шептал ветер в его листьях. – Держись. Им нужен пример.
Илья, маленький ураган в яркой куртке, не боялся ни ветра, ни сырости. Он носился по двору, как щенок, спотыкаясь о кирпичи и крича что-то невнятное про пиратов и сокровища. И он первым нашел мою самую большую беду:
– Мам! Тетя Ань! Смотри-ка-а-а! – Его голос звенел, как колокольчик, заглушая вой ветра. Он стоял посреди самой большой комнаты, что когда-то должна была стать гостиной, и тыкал пальцем вверх. – Тут небо видно! Прямо сквозь крышу! Как дыра в космос! Ого-го!
Анна подняла голову. И замерла. Над ней зияла огромная рана в моем теле. Сквозь рваные края обрешетки, сквозь сломанные стропила – мои старые кости – было видно свинцово-серое, низкое небо. Хлопья мокрого снега или града кружили, проваливаясь внутрь. Холодный рулон строительной пленки, привезенный с собой, лежал у ее ног, скользкий и неуклюжий. Я чувствовал ее страх. Липкий, холодный. Как сама эта пленка.
Она вздохнула. Глубоко. Вдохнула тот самый воздух – с хвоей, землей и грозой. Просто дыра. Просто пленка. Просто надо залезть и заделать. Как статью в договоре поправить. Но дом качался под порывами ветра, лестница, прислоненная к стене, выглядела ненадежной зубочисткой.
– Алёна, придержи! – бросила Анна и полезла по скрипучим, шатающимся ступеням – по моим старым, ноющим костям. Ветер, почуяв жертву, ударил с новой силой, пытаясь сорвать ее, закрутить в своем бешеном танце. Куртка надулась пузырем.
– Мам! Ты как Тарзан в юбке! – заливисто закричал снизу Илья.
Она вцепилась в скользкую пленку. Ветер рвал ее с лестницы. Не могу упасть. Перед Машей неудобно. Перед Ильей… Перед этим проклятым домом… Мысль о мальчике, доверенном ей, о его смеющихся глазах, смотрящих снизу, придала ярости резкости. В памяти всплыл Его голос, громовой, перекрывающий гул самолетного мотора на аэродроме, где Он учил ее не бояться высоты: «Ветер – не враг, Анька! Он – сила! Обними его, если не боишься! Дай ему понести тебя! Понеси, грабитель!»
– Понеси, грабитель! – выдохнула Анна сквозь стиснутые зубы, делая отчаянный рывок и накрывая пленкой зияющую рану.
Прыжок. Горячая ярость борьбы. Камень в ее руке – мой камень! – тяжелый, шершавый, знакомый, прижал край пленки к мокрому дереву. Внизу Илья, маленький Геркулес, тащил булыжники – моих новых защитников, «камни-динозавров».
– Держи, мам! Трицератопс поможет! Вот! И тираннозавр!
Дыра… закрылась. Не навсегда. На время. Но впервые за долгие, долгие годы в моей груди, в этой самой большой комнате, стало… сухо. Не просто оттого, что перестал литься дождь внутрь. От тепла, что пошел от их сбившегося дыхания там, наверху, на стропилах, от их смеха – нервного, счастливого, победного. От этого безумного акта веры.
Анна спустилась. Руки тряслись. Она достала большой термос. Отвинтила крышку. И запах… Запах не магазинного чая с ароматизаторами. Запах лета, пойманного и засушенного. Сушеные листья малины и смородины, сорванные у забора прошлым летом, может, еще Его рукой. Горьковато-терпкий, древесный, согревающий душу. Илья прижался к ней, как котенок, вдыхая горячий пар, смешивая его с запахом мокрой куртки и дикого осеннего воздуха.
– Мм… пахнет солнышком, – пробормотал он.
Первая нить тепла. Сотканная не из кирпича или раствора. Из простого дара земли, из воды, из огня (де-то вдалеке горела газовая горелка, на которой грели воду для термоса), из их совместного усилия. Противовес ледяному ветру, что все еще выл за стенами, но уже не мог проникнуть внутрь. Так-то лучше, – пробормотали мои стропила, чуть распрямляясь под пленкой.
Илья (прижимаясь, его голос сонный от внезапного успокоения): «Мам… тетя Ань… а дедушке… понравилось бы? Как мы?»
Тишина. Гул ветра снаружи. Треск остывающего термоса. Я чувствовал, как в Анне бьется Его образ – борода, твид, облако парфюма, строгие глаза. Как он меряется с этой реальностью: пленка, булыжники, запах дикого чая и мокрый мальчик у ее бока.
Анна (гладила Илью по золотым, теперь уже немного взъерошенным, локонам, голос мягкий, но твердый): «Понравилось бы, Илюш. Особенно твои камни-динозавры. Ты – наш богатырь. Настоящий».
Потом она взяла пилу. Его пилу. Деревянная рукоять была стерта, отполирована Его ладонью за долгие годы. Она подошла к поваленной яблоне – последнему призраку сада, который Он так любил. Дерево лежало, как павший великан. Анна примерилась.
Отец (в ее памяти, тихо, четко, в такт воображаемому движению пилы): «Пила – не ножницы, Анюта. Не дергай. Веди ровно. Чувствуй дерево. Оно жило. Дышало. Плодоносило. Уважь его».
Первый спил. Резкий, чистый скрип стали по древесине. И.… аромат. Свежей, живой древесины. Сладковатый, яблочный, несмотря на гнильцу в стволе. Как давний запах жизни, детства, неосуществленных планов. Первый толстый круг, как монета, лег на грязь у крыльца. Начало дорожки. Начало пути.
– Красиво! – закричал Илья, прыгая по только что уложенному кругляшу. – Теперь не утонем в грязи! Ура-а-а!
Шершаво. Реально. Моя первая новая кожа. Не идеальная, временная, но своя.
– Не утонем, – сказала Анна, вытирая со лба пот, смешанный с дождевыми каплями.
И будто в ответ, ветер – тот самый «грабитель» – внезапно сорвал тяжелую тучу над нами. Редкое, бледное, но солнце пробилось сквозь разрыв в облаках. Солнечные зайчики заплясали на мокрой крыше, на блестящей пленке моей повязки, на лицах детей, замерших в удивлении. Алёна щурилась, Катя улыбнулась, Люба засмеялась, подставив ладошки свету. Илья заорал: «Ура! Солнышко!»
Воздух вокруг стал еще чище, прозрачнее. Запах хвои и влажной земли вспыхнул с новой силой, смешавшись с ароматом свежей древесины. Анна вдохнула полной грудью. Голова слегка закружилась. Но теперь это было приятное головокружение – от высоты, от усилия, от этого неожиданного луча света в сердце осенней бури. «Держись», – будто прошелестели листья упрямого винограда у крыльца, ловя солнце. «Все получится», – пропела капля воды, упавшая с крыши в лужу с чистым звоном. Городская броня Анны-юриста дала трещину. Она еще не слышала Природу ясно. Но она дышала ею. И этого пока было достаточно.
Глава 2
Они рылись в моих темных углах, превратив поиск старой проводки в авантюру с фонариками. Илья, вечный кладоискатель, исчез в глубине сарая и вынырнул, покрытый паутиной, как призрак, но с горящими глазами:
– Мам! Тетя Ань! Сундук! Настоящий пиратский! Вон там, под крыс… под старыми досками!