— Наталья Ивановна! Вы в мемуаре своем фамилию учителя не упоминаете. Но это ведь был Мякотин?
Тут можно не скрывать. Что Ян Александрович за всю историю школы единственный мужчина, кто музыку преподавал, все знали.
— Д-да.
— А у Миши как фамилия?
Наталья Ивановна затрепыхалась, смутилась. Не зря боялась она реальные случаи описывать.
Попробовала на склероз сослаться, но Полуянов устало усмехнулся:
— Помните вы прекрасно. А если не скажете — ничего не изменится. Все равно узнаю.
И ведь правда: пусть прошло двадцать пять лет, но немало в поселке осталось тех, кто вспомнит историю.
Поэтому жизнь красавчику из Москвы решила не осложнять.
Прося и Ян
Все его прежние женщины — три официальные и без счета сиюминутные — цену себе знали, подать «свое высочество» умели и на собственные апгрейды тратили, он из интереса подсчитывал, до половины свободного времени. А денег часто куда больше, чем он мог позволить. Но не могли отказать себе в бесконечных спа, пилингах, массажах, тонированиях, ламинированиях и прочих украшательствах.
Бедняга Прасковья о женских радостях не знала ничего. Именно так, вообще ни капли. Когда спросил, задумалась, но все-таки вспомнила:
— Когда в Москву поступать поехала, перед отъездом сделала маникюр. Но в вагоне опускала полку и два ногтя сломала. Поэтому решила: больше не буду, бессмысленное занятие.
И в парикмахерской — совсем уму непостижимо — не бывала ни разу.
— Зачем? — искренне удивлялась. — Седины у меня пока нет, а если стрижку делать, то потом волосы укладывать надо, мне все равно некогда.
— Слушай, если б не знал тебя, испугался.
— Почему?
— Не женщина, а киборг какой-то.
Слабо улыбнулась:
— А Эдику нравилось. Всегда говорил: «Какая у меня жена выгодная».
— Прасковья, — возмутился, — а тебе в голову не приходило, что ухаживать за собой очень приятно? Не только результат — когда в зеркало смотришься, но и сам процесс тоже?!
— Да ну. Время только зря тратить.
— Нет уж, девушка, — сказал строго. — Теперь будешь жить по-другому. И начнем знаешь с чего? Моя одноклассница бывшая, Алинка, броу-бар в поселке держит. Считается лучшим в крае.
— Броу что?
Потер в предвкушении руки:
— Много чему я женщин учил, но такому не приходилось. Глупышка. Как ты не понимаешь? Твоим изумрудам в глазах нужно достойное обрамление. И даже не смей упрямиться.
Но она, конечно, страшно смущалась и жаловалась, совершенно искренне:
— Ян, брови щипать оказалось очень больно!
— Ничего. Как говорят французы, pour etre belle il faut soufrir[23].
— И межресничку я делать точно не буду!
— Чего-чего?
— Вот видишь, и ты не все знаешь про женщин, — улыбнулась лукаво. — Это татуировка по верхнему веку. Чтобы ресницы казались гуще, а на глазах как будто стрелка.
— Если Алина сказала, что надо, — значит, надо. А ресницы она тебе будет наращивать?
— Говорит, нет необходимости. У меня свои неплохие. Велела сыворотку специальную купить, укрепить их как следует, и потом она мне ламинирование сделает.
— Прасковья! — искренне радовался. — Ты молодчина! Очень быстро усваиваешь этот ваш дамский сленг.
— Но только очень все дорого. — Вздохнула. — Алина мне предварительно посчитала: всякие кремы, тоники, сыворотки — там уже кругленькая сумма. А еще, говорит, обязательно декоративную косметику надо.
Прежде всегда сердился, когда женщины его на свои украшательства разводили. Но своей изумрудинке твердо сказал:
— Заплатим. Сколько надо.
Ему чрезвычайно нравилось наблюдать, как она преображается.
Унылый хвостик из длинных волос превратился в элегантное каре. Светлый лак смотрелся прекрасно даже на ее пока совсем коротеньких ноготках. Ну а самое главное — получилось уговорить, чтобы отказалась от вечных своих штанов. Снова ворчала: и непрактично, и ноги мерзнут. Но когда подошла к зеркалу в элегантном платье прямого кроя, сама обомлела.
— Сюда колготочки тонкие шерстяные, мокасинчики — будет полный шик-блеск! — уверяла продавщица.
Одевать Прасковью ездили в Геленджик, и снова она пыталась минимизировать траты, за колготками рвалась на рынок: «Там гораздо дешевле!»
Но Ян отрезал:
— Отставить гнилые разговоры.
И как мальчишка радовался, когда натянула «Волфорд», с удивлением сказала:
— С ума сойти! Они вообще не колются! Ни капельки! И мокасины мне совсем не натирают, хотя я новую обувь всегда очень долго разнашиваю!
Слушал ее восторги — и еще больше хотелось поразить. Побаловать.
Отвел в санаторий, показал огромное меню спа-процедур. Веселился, когда в очередной раз возмущалась:
— Зачем мне душ Шарко и жемчужные ванны? Я что, дома помыться не могу?
Администратор (тоже его давняя знакомая) тепло улыбалась:
— Янчик, как мне нравится твоя инопланетянка!
А верная себе Прасковья увидела их неухоженного санаторного Полкана и начала возмущаться, что у собаки вся шерсть в колтунах и зубной камень — никакой пастой не взять, только ультразвуком.
— Он и погладить-то не дает, какие там зубы! — предупредила администратор.
Но грозный пес, ко всеобщему удивлению, перед Прасковьей улегся на спину, подставил брюхо. И пока она осматривала пасть, послушно ее открывал пошире — вместо того чтоб тяпнуть за палец.
— Все, Прасковья, работу ты нашла. Грумеров у нас в Абрикосовке сроду не было. Кто себе пижонских собак завел, в Геленджик ездят стричь. Но к тебе, не сомневаюсь, перейдут с удовольствием.
— Ой, я бы очень рада была такой работе!
— Обязательно займемся. Только сначала медицинское обследование у меня пройдешь.
— Это еще зачем?
— Ты когда в последний раз у врача была?
— Не помню. В детдоме, наверно.
— Только диспансеризацию надо каждый год делать.
— Да зачем она мне? Я нормально себя чувствую!
— А кому недавно воздуха не хватало?
— Ну… это от стресса.
— Вот и спросим у врачей, как от этого избавиться.
