Анна и – На один удар больше (страница 34)
— Старшие дети часто ревнуют к малышам, — пожал плечами отец. — Плюс, ты ведь знаешь: у него самого с теннисом не получилось. А у тебя дела идут прекрасно. Косте обидно.
Поднялся. Строго сказал:
— Принеси веник и все здесь убери.
Она не двинулась с места. Тихо сказала:
— Пап. А если я сейчас тебя пошлю? Вместе со всем твоим теннисом?
— Не вопрос, — отозвался спокойно. — С сегодняшнего дня ты свободна. Возвращайся в школу. Ходи на физкультуру. Значки ГТО получай. А на юношеский «Ролан Гаррос» от России поедет кто-то другой. Ты просто дурочка, Лиза.
Костик до сих пор тосковал по маме. По ее теплой руке на плече перед сном, по сказкам, песням. Вспоминал бесконечно, как машинки с ним терпеливо катала по полу, «рельсы-рельсы, шпалы-шпалы» делала.
Он — как и Лиза — тоже с трех лет проводил много времени на корте. Отец — неистовый фанат тенниса, игрок-любитель, — жил с неизменной целью: вырастить чемпиона. И Костя стал его первым экспериментом.
Мама поначалу отцовские амбициозные планы поддерживала. Возила сына на тренировки. Сидела с малышом на Кубке Кремля и прилагала все силы, чтобы он не умер от скуки во время просмотра долгих взрослых матчей. Но вскоре поняла: папа перебарщивает. И у них с Костиком стало появляться все больше маленьких тайн. Мама шептала ему на ушко, где спрятан футбольный мяч (официально играть можно было только с теннисным). Иногда разрешала, украдкой от отца, пропустить тренировку. Подкармливала вредными для спортсмена, но такими любимыми чипсами.
Косте на самом деле нравился теннис. Как игра, тусовка. Но ему никогда не хотелось стать лучше всех, и когда его друг и вечный соперник в каком-то матче выигрывал, мальчик совсем не расстраивался. Хотя отец настаивал: каждое поражение — это маленькая смерть.
С пяти лет его самого возили играть турниры. Сначала красный мяч, потом оранжевый, зеленый, обычный. Костя когда-то побеждал, когда-то сливал. Папа в таких случаях каждый раз устраивал разборки:
— Почему ты не боролся?
— Я делал все, что мог! — отбивался сын.
— Значит, надо больше тренироваться! Тогда и мочь будешь больше!
И каждый раз после проигрыша наказывал: или по стадиону десять кругов, или тренировка после матча.
Любви к теннису метод никак не добавлял.
Мама тоже пугала отца:
— Ты дождешься! Он взбрыкнет — и вообще на корт больше не выйдет!
Но Костя не хотел расстраивать отца и не взбрыкивал. Терпел. Только лет в восемь сам начал понимать: сколько бы он ни тренировался, все равно найдется тот, кто окажется лучше. С более быстрыми ногами, более стремительной реакцией, более эффективным ударом.
Да и тренер честно сказал:
— Ты будешь хорошо играть. Но Большой шлем тебе вряд ли светит. Да и тысячник тоже.
Отец, кажется, тоже осознал: его мечты и даже искренних стараний сына мало. Нет, он по-прежнему настаивал: две тренировки в день, три раза в неделю ОФП, минимум раз в месяц турниры, — но блеск в его глазах (всегда раньше вспыхивал, если речь о теннисе заходила) потихоньку меркнул.
А когда Костику исполнилось девять, мама сказала: у него скоро появится братик или сестричка.
Мальчик обрадовался:
— Прикольно!
Но мама тяжко вздохнула:
— Ох, Костенька! Тебя и то поздним ребенком называли, а сейчас мне сорок!
— И что? Все равно ты у меня самая красивая и молодая! И мы с папой тебе помогать будем!
Костик и раньше всегда старался: посуду помыть, маме чаю принести в постель. Отец над ним посмеивался: «Женщину нельзя слишком баловать!» Но сейчас — надо отдать должное — тоже стал над мамой квохтать: «Полежи! Отдохни! Погуляй!»
Она действительно очень быстро уставала. Под глазами залегли тени. Дядя Жора — отцовский друг, постоянный партнер по теннисным матчам, а по профессии врач — теперь приходил к ним не только на всякие семейные праздники, но и по несколько раз в неделю.
А отец — при всей своей ненависти к домашнему хозяйству — безропотно занимался уборкой, учился делать котлеты и обустраивал детскую для младенца. Обои ездили выбирать вместе с Костиком. Сыну понравились мишки на синем фоне: уверял, что и девочке, и мальчику хорошо. Но папа, конечно, выбрал свою любимую тему — теннисные мячики и ракетки.
— Нового ребенка тоже заставишь играть? — спросил сын.
Отец убежденно ответил:
— Нет. Он — или она — сам захочет.
Два последних месяца перед рождением нового человечка мама пролежала в больнице. Костик тосковал — детям посещения не разрешались. Хорошо хоть дядя Жора иногда снисходил. Договаривался с коллегой, работавшим в клинике, что папа привезет мальчика в его дежурство, и тот разрешал недолго посидеть в ординаторской. Мама выглядела совсем несчастной, но обещала: скоро вернется с сестричкой (определили уже, что девчонка) и снова, как и раньше, станет рассказывать Костику сказки перед сном.
На выписку они поехали вместе с папой. Отец гордо принял розовый сверток, дал Костику разглядеть крошечное личико. Мальчик слышал, что все младенцы выглядят отвратительно, но сестричка ему понравилась. Не сморщенная, губы как бантик, глаза голубые, и даже светлые кудряшки из-под чепчика выбивались, хотя мелким вроде быть лысыми положено.
В школе на уроке ботаники училка как раз недавно объясняла, как наследуется цвет волос и глаз, поэтому удивился:
— А почему она не темненькая? Как мы все?
Отец улыбнулся:
— У всех младенцев глаза голубые. Потом изменятся. Как и волосы.
Костины приятели — у кого дома младшие братья-сестры — пугали, будто новорожденные ведут себя ужасно и покоя от них нет ни минуты. Но Лиза оказалась удивительно спокойным ребенком и ревела только в случаях исключительных. И на руках лежала спокойно — хоть у отца, хоть у Костика. Ночами тоже не колобродила — мама могла спокойно высыпаться.
Отец неприкрыто гордился, что у них такой удивительный ребенок, Костю тоже сестрица совсем не раздражала. И только мама с каждым днем мрачнела. Все чаще она сидела с печальным лицом, смотрела бездумно в окно или вообще в стену.
Мальчик боялся (приятели напугали) — на него дома теперь совсем никто не будет внимания обращать. Отец действительно все время с сестрой. Но мама Костика не забывала и даже — он особо ценил, — если Лизка начинала хныкать, сразу к ней не срывалась. Всегда сначала книжку ему дочитает или сказку доскажет — и только потом идет успокаивать. Сестрица уже в голос орет, а мама только отмахивается: «Ох, надоела она мне!»
Костику, конечно, приятно — но все-таки странным казалось. Он считал: мать с младенцем обязательно ворковать должна. Даже с отцом посоветовался, но тот объяснил:
— С женщинами после рождения детей такое бывает. Слишком меняется вся жизнь, и им кажется: во всем виноват малыш. Это пройдет. Не волнуйся.
Однако мама выглядела все хуже, и краски в ее лицо никак не возвращались — ходила бледная, мрачная. Дядя Жора приезжал, хмурился, измерял давление, выписывал какие-то таблетки. Костику объяснили, что у мамы болезнь, называется «послеродовая депрессия». Но они принимают меры, и скоро все будет хорошо.
Но когда Лизке было восемь месяцев, мама скоропостижно скончалась.
Для Костика тогда вся жизнь кончилась разом. Не только похороны и поминки — весь следующий год прошел, будто в тумане. Отец пытался — как умел — поддержать. Уверял, что мужчины не плачут. И что мама с неба все видит. Надо взять себя в руки, жить дальше. Ради мамы, ради себя, ради всех. «У нас все равно семья. Ты. Я. Сестричка».
Только Костик не мог. Никак не мог. Он упорно считал: именно Лизка виновата в том, что мама умерла.
В пятнадцать лет за какую-то провинность отец лишил его планшета. Костик, понятное дело, дождался, пока тот уйдет из дома, и отправился искать. Копался в кабинете, в ящиках стола и наткнулся на ксерокопию медицинского свидетельства о маминой смерти.
Он всегда считал: мама умерла от сердечного приступа. Во сне. Но сейчас в графе «причина» прочел: «
Еле дождался, пока вернется отец. Потребовал объяснений. Тот понурился:
— Ты совсем ребенком тогда был, поэтому решили не говорить. Да, это мой крест на всю жизнь. Мама отравилась таблетками. Которые ей от депрессии выписывали.
— Специально?
— Неизвестно. Я надеюсь, она просто ошиблась с дозой. Хотя какая теперь разница…
— Но почему? Почему она это сделала?!
— Костик, это болезнь. Послеродовая депрессия развивается у каждой пятой женщины, и лечить ее сложно. Мы делали все, что могли. Но не справились. Прости.
— Зачем вообще было заставлять ее рожать? — закричал он.
— О чем ты говоришь? Мама очень хотела второго ребенка!
— Ничего она не хотела! Говорила мне, что ей сорок, что боится! А ты настоял! Это все ты! Ты ее погубил!!!
— Костя, тебе будет стыдно за эти слова, — побледнел отец.
— Не будет! Ненавижу тебя!!!
Выскочил из комнаты. Хлопнул дверью.
Сначала долго рыдал — с упоением, жалея себя, как девчонка.
А когда успокоился — начал думать.