Анна Хисматуллина – Тропою волков (страница 4)
Девчонки затаили дыхание. Самые робкие спрятали лицо в ладони. Известно ведь - на ночь, да такие страхи - кто угодно забоится! - Гляжу - это же Беленыш, родимый! Встал между мной и чужаком тем, копытом роет, уши к голове прижал - не подходи, затопчет-зашибет! И мой Соколик в седле - лук любимый, можжевеловый, при нем, и нож охотничий, в полпяди; как сердечко-то застучало! Ой, девки - если бы и раньше замуж за него не соглашалась - в тот час на шею бы прыгнула! - призналась Живушка, под одобрительный смех подружек.
- А чужак-то что? Испужался Соколика твоего? Или коня больше! Бают ведь, белые кони на себе, в прежние времена, воинов солнечных на спине возили, любая нечисть их бежать должна! - наперебой гомонили девчонки. Всем сразу стало весело - известно ведь, чем страхи ночные гонят - звонким смехом, да доброй беседой! - А кто его, пришлого, знает... спрашивает мой любушка: "Ты чей, мол, добрый молодец? Издалече взялся? Не видел я тебя в наших краях..." Тот под ноги только сплюнул, пса за загривок взял, да и пошел себе. И вот диво - Соколик меня на седло сгреб, к себе прижал - повернулись мы, а чужака-то и нету! Пропал, вместе с псом своим, как и не было их. А тропинки там две всего... так и пропали, как сквозь землю.
Любый меня домой-то отвез, с седла снимать начал - а я ни в какую, пальцы от страха свело. Держусь, значит, за рукав-то его и реву, с перепугу. Так, он мне каждый пальчик и поцеловал. Сразу страх пропал, и слезки высохли! А потом и к устам прижался... хорошо, матушка не видела, она мне накануне грозилась: мол, до свадьбы увижу - хворостиной так отдеру, мало не будет! Еще и жениху твоему, бесстыжему, всыплю, как следует! Поскачет у меня, по всей избе, с напоротым задом! Девчонки хохотали уже в голос, утирали выступившие слезы. Все знали - мамка у Живы и правда, строга - не забалуешь! Такая и жениху рослому штаны спустит, не пощадит!
Прохладная осенняя ночь окутывала лес темным, бархатным покрывалом. Дневная хлопотливая жизнь засыпала, уступая место иным хозяевам. Мягко прошуршали в воздухе могучие крылья - крупная сова на лету скогтила зазевавшуюся мышь. Жалобный писк тут же оборвался. Сверкнули в кустах зеленые изумруды - дикий лесной кот, сторожко принюхиваясь, вышел на прогалину. Выпорхнула из небольшой каменистой пещерки стайка юрких летучих мышей.
Чуть подальше, возле круглого, точно блюдце, озерца, где в жаркие летние дни часто бегали купаться ребятишки, слышалось нетерпеливое ворчание и возня. Трещала разрываемая крепкими, острыми зубами плоть, хрустели кости. То и дело, стихийно вспыхивали драки за самый лучший кусок, но прекращались они так же быстро. Конь оказался крупный, хорошо упитанный - такого должно было хватить на всю стаю. Прохладный ночной ветерок разносил по берегу клочья белой, как снег, шерсти...
Глава 5. В западне
Мертвая коровья голова, облепленная жирными черными мухами смотрела на незваных гостей пустыми глазницами. Сытое жужжание казалось в жаркой полуденной тишине особенно громким, даже, почему-то, нахальным. Мухи, верно, считали себя настоящими хозяевами позабытого рыбацкого поселка. И то - настоящих-то, теперь, где сыскать?
- Тишь-то, какая... и запах - чуешь? - конопатый курносый Чернаш утер катящийся со лба пот. Ему, полнотелому, в этакую жару приходилось вовсе несладко. А и кольчуга вовсе не легонькая, потаскай-ка, целый день! Но без брони заходить в заброшенное поселение было опасно. Кто знает, какая нечисть завладела опустевшими домами, где больше не пылали жарким огнем беленые печи и давно выветрился запах хлеба.
Виташ повел могучими плечами. Не нравилось ему здесь - ох, и не нравилось! Кабы не княжеский приказ, и близко бы не сунулся. Все вокруг - перевернутые, рассохшиеся лодки на берегу, брошенная утварь, заросшие полынью и лебедой огороды - навевало гложущую нутро тоску. А ведь еще зимой здесь жили люди - правда, осталось их, всего-то, с десяток домов.
Здешняя река давно оскудела рыбой, едва-едва на еду хватало, не говоря уже о торговле, когда-то щедро кормившей большое людное поселение. Вот и разбредались вчерашние рыбаки, увязав пожитки, кто куда. Иные к дальней родне, в соседние деревни и села, другие - выше, по реке. Там тоже можно было встретить рыбацкие поселения, только народ был совсем иной.
Несколько десятков зим назад к здешним берегам причалили потрепанные бурями и долгой дорогой корабли. Сошедшие на твердую почву, диковинно одетые люди только что не падали с ног. И говорили чудно, будто клекотали, по-чаячьи. По счастью, нашелся среди встречавших гостей бывалый человек, сумевший растолковать всем незнакомую речь.
Оказалось, намного севернее, где местная река Тяжа вливалась в большое серое море, тянулась гряда скалистых островов. На одном из них проживал своей, скрытой жизнью, немногочисленный народец. Называли эти люди себя - эвки - то есть, чайки. Дружбы с соседними племенами они не водили и кровь с чужаками не смешивали. От того то, верно, и рождались низкорослыми, с тонкими ногами и руками, а крючковатые носы, и правда, походили на клювы морских птиц. Но сами эвки видели в этом лишь потверждение своего близкого родства с чаячьим народом.
Крылатая родня и предупредила племя об опасности. Перед несчастьем птицы начали заполошно метаться, ударяясь в стены хижин, истошно кричать и даже бросались на людей, чего отродясь за ними не водилось. Ведуны племени усмотрели в этом знамение грядущей беды и велели всем перебираться на корабли. Едва втащили сходни, началось страшное - родной остров - дом десяткам поколений людей-чаек, начал стремительно уходить под воду. Умелые кормщики с трудом увели корабли от поглотившей знакомые всем с детства скалы и обжитые хижины глубокой воронки. Но на этом несчастья маленького племени не закончились.
Не успели они отплыть подальше, в море, как, неизвестно откуда, взялось сильное течение. Никогда, сотни раз плававшие в этих водах рыбаки, не встречали подобного. Легкие корабли унесло настолько далеко, что пришлось долго искать дорогу назад. Странное дело - ни одной знакомой звезды не видели эвки ночами, будто и небо над ними стало чужим. Долго носило их в чужих неприветливых водах, пока наконец, одним сырым, ветренным утром, не села на борт корабля белая чайка. Птицы и указали отчаявшимся, измученным людям путь к берегу. Когда одна чайка отправлялась добывать пищу в морских водах, ее тут же сменяла другая. Так, они вывели корабль к здешним берегам.
Выслушав эту диковинную историю, местные долго спорили, стоит ли пускать подозрительных чужаков на свои земли. Вдруг их род запятнал себя страшным проклятием - не будет же земля просто так уходить под воду - не иначе, боги разгневались за что-то? И тех, кто возьмется пригреть провинившихся, ждет та же участь. Но и древние законы гостеприимства забывать не годилось.
Усталые эвки получили пищу и кров, а перезимовав под крышами добрых хозяев, попросили разрешения занять необжитые земли, выше, по реке. Местность там была каменистая, неприветливая - но выросшие на скалистых островах эвки не побоялись трудностей. Местные жители снабили переселенцев, на первое время, едой и оружием - людей в тех местах было немного, зато полным-полно дикого, непуганного зверья.
Эвки поблагодарили за добро и отправились обживать новый дом. К слову сказать, несмотря на проявленное к ним гостепримство и заботу, особой дружбы между племенами так и вышло. Люди-чайки, как и у себя, на острове, предпочитали жить обобсобленно, не торгуясь с соседями. И пользовались лишь тем, что дарили им здешние земли, да щедрая кормилица-река.
- Может, они к тем ушли, что выше? Люди-птицы, которые... - неуверенно предположил Чернаш. - Слыхал я - странное дело - от здешних краев рыба ушла, а наверху, народ как жил речным промыслом, так и живет. Как знать, может, они и наколдовали чего? Говорят, народ странный - клекочут по-птичьи, да окромя рыбы и овощей ничего не едят, ни мяса, ни молока. Даже хлеб наш для них отрава - пекут какие-то свои лепешки, из морской травы!
- Пекут - и пекут, тебе что... хоть из песка речного! - Виташ медленно шагал вперед, поглядывая по сторонам. Бывалого воина не оставляло тревожное, свербящее чувство, между лопаток. Так бывает, когда в спину смотрят недружелюбные глаза, или стрела, брошенная на тугую тетиву. Но кому тут, среди опустевших домов, затевать недоброе? Быстрая тень мелькнула вдалеке и тут же скрылась в кустах.
- Видали? Собака! - молоденький, только из вчерашних отроков, Пересвет, подошел ближе. - Небось, сами ушли, а животное бросили. Или помер хозяин... одичала, поди, бедолага! - Не взбесилась бы, - буркнул, вполголоса, Виташ. Приказ князя - разузнать, что за бесовщина творится в окрестных землях, регулярно выплачивающих ему немалую дань - грозил вот-вот обернуться чем-то... очень плохим. Между лопаток свербело все ощутимее, будто уже и не стрелой целились, а массивным, окованным железом, копьем. Пустые дома напоминали выпотрошенные туши - местное зверье уже успело там поозоровать. Все, мало мальски съедобное, давно растащили и сожрали, остальное разбили или попортили.
- Воевода! - голос кого-то, из шедших позади воинов, заставил волоски на загривке зашевелиться. Даже не успев обернуться, Виташ нутром понял - безжалостное копье уже летит в спину. Они были всюду. Стояли на крышах домов, глядя вниз желтыми злыми глазами, не спеша выходили из густых кустов, дверей дальних хижин, куда еще не добралась дружина. Несколько десятков выскочило из-под перевернутых лодок.