Анна Хисматуллина – Тропою волков (страница 16)

- А ну, вставай, слышишь?! Просыпайся, кому говорят! Падла белобрысая, бросай весло, немедленно... Тугорскую речь Водан понимал, но никак не мог уразуметь, чего это темнокожий бездельник бросил работу. Еще и кричать на него удумал, ишь, ты...

Когда к крикам прибавился ощутимый удар в голень, вялое безразличие сменилось злостью. Он замахнулся, было, веслом, но тугор перехватил его руку, больно вывернул, малость не выдернув из сустава, и швырнул беловолосого на палубу. Тот смутно припомнил, что раньше казался себе куда сильнее, и ответил бы без труда. Но сейчас мышцы казались деревянными, а тело неподъемным и чужим.

- Вставай! Водан, слышишь? Этот паршивый корабль скоро проснется, убираться надо! Пока совсем не приросли... да оглянись ты! Водан с трудом сел и повернул голову, чувствуя, как казнят просыпающейся болью затекшие позвонки.

Скамьи для гребцов почти все пустовали, но над иными, приглядевшись, можно было заметить легкую рябь воздуха. Скроется солнце, и невидимые, давно мертвые моряки займут свои места. Поднимется с палубы невежливо сбитый веслом кормщик, всем своим могучим телом повернется к обидчику, желая поквитаться. А там и весь корабль придет в движение, наполнится пугающей темной жизнью.

Нужно уходить, пока небо вдалеке не окрасилось в багряные и золотые тона, пока мертвые крепко спят. Тугор уже отвязывал верткую лодчонку, спускал ее на воду. В руке у него блеснула рукоять короткого кинжала, усыпанная голубыми камнями.

Водан нахмурился: - Где взял? У мертвых? - У них, родимых... где еще? - хмыкнул Сагир. Его имя само собой всплыло в памяти беловолосого. Тот сурово велел: - Бросай. Ничего отсюда брать нельзя, если вернуться не хочешь! - А плыть на чем? Берег не близко. Подальше будем, в воду выброшу; небось, не пропадет!

Ноги подгибались, будто корабль не хотел отпускать от себя славных гребцов, звал их обратно. На привычное место, к тяжелому веслу и мерному плеску волн за бортом. Водан упрямо тряхнул головой, шагнул вперед, в юркую лодку. Сагир, видно, тоже чувствовал что-то. Когда суденышко опустилось на воду, он плюнул в сторону корабля и грязно выругался.

- А Кунь как же, и те, двое? - вдруг вспомнил Водан. - Там останутся? Живые ведь еще, поди. - В трюме они, - неохотно проворчал тугор, не поднимая глаз. - Вместе с теми... Я, когда камнем по брюху корабельному скребануло, слышал голоса. Лярд их знает, почему они туда попали, а мы наверх! Греби давай, белобрысый, пока светло, может и успеем!

Поначалу спокойные волны начинали тревожиться, брызгали горькой пеной. И весла казались безмерно тяжелыми, не как на корабле; упрямо выворачивались из рук. Оглядываться страшно было: чудилось, что покинутый корабль смотрит в спину десятками мертвых белых глаз. Парни упрямо налегли на весла, поворачивая лодчонку.

Солнце вдалеке потихоньку завершало свой дневной путь, готовилось уступить место сестренке - серебряной красавице луне. Воздух становился холоднее, стылой осенней водой вливался в легкие. А сзади все сильнее несло мертвечиной. Первородный липкий ужас студил кровь, туманил разум. Хотелось повернуться к преданному кораблю, взмолиться, в горьком отчаянии: "Возьми назад нас непутевых, только не губи!"

Придя в себя, Водан понял, что ноги, почти по колено, стоят в ледяной морской воде. Взятая с призрачного корабля юркая лодчонка шла трещинами, рассыпалась в щепу. Вскрикнул от боли и ярости Сагир: отброшенный в сторону кинжал прощально сверкнув лезвием, ушел на дно.

А на ладони тугора вспухла багровая полоса, точно каленым железом провели. В густеющих сырых сумерках уже не различить было покинутого судна. Но гнилостный смрад будто сильнее стал, забивал ноздри. А со дна, сначала еле слышно, потом все нарастая, доносился низкий раскатистый гул...

Глава 22. На острове

Поселение людей-чаек мало напоминало привычные глазу словенские деревеньки, или лесные хижины весского народа. Приземистые домишки, вылепленные из замешанной с глиной и травой соломы, больше походили на округлые птичьи гнезда. Навроде тех, что строили для своих птенцов верткие стрижи, да хлопотуньи-ласточки, закрепляя их под кровлей бревенчатых домов.

Над покатыми плоскими крышами вились дымки; пахло копченой рыбой и лепешками, которые здешние хозяюшки пекли из сушеных, перетертых в муку, водорослей. Брыська втянул в себя приевшийся рыбий дух и тоскливо скривился. Сейчас бы оленины, запеченной на углях, горячей куриной похлебки, с капустой и острым диким чесноком. И густо забеленной жирной сметаной. На худой конец, горсть подсоленных сухариков. Даже слюнки текут, как представишь.

Увы, эвки, как полагалось чайкам, предпочитали любой еде рыбу, коей в достатке изобиловали здешние воды. Впрочем, привиредничать не приходилось - спасибо и на том, что нелюдимый народец согласился приютить выброшенных морем чужаков, дал им кров и поделился скудной пищей. Россыпь каменистых островков находилась далеко от земной тверди, корабли здесь проходили нечасто.

Брыська раздумывал, как столь малочисленное племя до сих пор не вымерло от кровосмешения, потом вспомнил, как здешние общаются с морскими птицами и усмехнулся. Чайки без всякого страха опускались на подставленные ладони, брали рыбешку из рук, беспрестанно что-то клекотали-рассказывали своим бескрылым собратьям. И те - вот уж, диво-дивное - все понимали прекрасно.

И сами лопотали на своем, птичьем языке: закрой глаза - не отличишь человеческую речь от чаячьей. Ишка быстро освоилась среди пернатых - охотно возилась с тонконогими черноглазыми детишками, помогала женщинам развешивать рыбу, нанизывая на тонкие лески из жил, вытаскивать на берег тяжелые сети. И даже чужой язык ее не смущал. Брыська искоса наблюдал, как она бодро лопочет с местными девицами и диву давался. С ним местное население не больно-то рвалось общаться. Чураться его не чурались, но и близко старались не подходить. Да и не особо ему хотелось... Мимо по влажному темному песку просеменили двое, с натугой волоча пузатый котел из-под похлебки. Босоногий мальчуган и худущая девчоночка, годков тринадцати, в светлой рубахе, с ярким пояском. На рубашонке красовались вышитые крашеной нитью птицы и рыбы. Насколько успел понять Брыська, это означало, что девица невестилась. Мальчишка был младше, и, если не обманывали глаза, приходился ей родным братом. Маленькие эвчата, увидев одиноко сидящего на песчанном бережке гостя, замерли, было, будто собираясь бросить котел и дать деру. Потом девчонка толкнула брата локтем, что-то шепнула на ухо. Оба так и прыснули в кулачки. Мелкота, она мелкота и есть, что с них взять! Брыська демонстративно зевнул, пошире, собрал в горсть крупную гальку и принялся швырять в волны. Шалопаи еще пошушукались, потом вспомнили о деле, и, поудобнее перехватив тяжелый котел, поволокли к воде. Оттирать скользкую жирную посудину от присохшей пищи - дело долгое и нудное. Тут и песок в дело идет, и сплетенная из жесткой травы мочалка, натертая мыльным корнем. Руки от такой работы краснеют, распухают, а потом покрываются болезненными трещинками. Постепенно смешки и болтовня утихали. Прохладный соленый ветер обдувал лицо, солнце пекло все жарче. Глаза закрывались сами собой, точно в них капнули рыбьего клея, голова клонилась на грудь. - Ай-ай-ай, Экиль! Экиль, ай... Истошный девчоночий визг резанул по ушам, в клочья разорвал тонкую паутину дремы. Отброшенный котел валялся возле самой воды. Юная эвка-невеста стояла на коленях, протягивая вперед тонкие руки, и кричала - отчаянно, надрывно. Над головой с тревожным клекотом метались чайки, будто пытаясь помочь сестре. А в воде, среди пенящихся волн, то показывалась, то исчезала мокрая детская голова. Мальчик отчаянно бился, пытаясь выплыть на поверхность, но нечто, невидимое глазу, тащило его обратно. Мелькнуло что-то длинное, скользкое, шлепнуло по воде. Чайки кружили над тонущим, пытались клевать удерживающую его пакость. Все это Брыська отметил краем сознания, уже отмеряя саженные прыжки по сырому вязкому песку. Как всегда, в такие моменты, он не успел заметить, когда место человека занял зверь. Острые клыки сомкнулись на воротнике рубашонки, не давая мальчику в очередной раз уйти под воду. Тонкие ручонки обхватили шею, так крепко, как могли. Вода вокруг гневно заклокотала-вспенилась, выпуская на поверхность неведомого хищника. Брыська успел разглядеть полупрозрачное, как у медузы, тело, несколько длинных отростков и подобие круглой безглазой головки на тонкой шее. Отростки тянулись к мальчику, липли к одежде и телу, пытаясь оторвать от незванного спасителя. Пес умудрился схватить одно клыками и с силой сжал челюсти. Рот наполнился нестерпимой горечью, как от полынного сока. Перекушенное щупальце, извиваясь змеей, пошло ко дну. Вода окрасилась ядовитой синевой, точно от пролитых чернил. Тварь гневно заколыхалась, хватка чуть ослабла. Пользуясь моментом, Брыська рванул паренька зубами за шиворот, забрасывая себе на спину. Щелкнули клыки - еще один отросток, судорожно извиваясь, упал в воду. Дышать становилось все труднее, почему-то стало очень холодно. Мир вокруг утрачивал краски, расплывался. "Яд! Эта дрянь ядовитая! - меркнущим сознанием понял пес, чувствуя, как набрякшая шкура тянет вниз, на глубину. - Если бы мальца на берег перебросить, тут недалеко..." Круглая головка раскрылась, обнажая алые мокрые лепестки, усеянные изнутри крошечными острыми зубами. Пахнуло кислятиной и гнилой рыбой. В то же мгновение что-то просвистело над плечом. Разверстую пасть-бутон пронзило длинное острое копье; брызнула густая синяя кровь. Прозрачное тело забилось в предсмертной агонии, скручиваясь кольцами, подобно раненной змее. Мальчик, отчаянно цепляющийся за мокрую шерсть, заплакал и тут же закашлялся, давясь проглоченной водой. Несколько рук подхватило слабеющее тело, не давая пойти ко дну. Крики чаек смешивались с тревожными человеческими голосами. Надрывно причитал знакомый девичий голосок, повторяя его имя, снова и снова. Брыська, меркнущим сознанием, успел подумать, что сейчас мальчишку оторвут от его шеи и унесут в дом, откачивать и растирать. А его самого, скорее всего, швырнут обратно в воду. А найденка-весчанка со временем обживется в этом чудном племени и скоро родит белобрысого, черноглазого мальчонку, орущего по-чаячьи. Вместо этого теплые ладошки принялись гладить отяжелевшую голову, мокрую слипшуюся шерсть. Потом его завернули во что-то мягкое и куда-то понесли, с бесконечной осторожностью. "Странно... вода же совсем рядом, зачем так далеко..." - успел подумать Брыська, прежде чем все вокруг залила вязкая тьма...