Анна Гринь – Тайна мистера Сильвестера (страница 5)

Утренний рассвет застал меня среди этой внутренней борьбы, но ответа на вопрос я в тот день так и не нашел.

Я решился познакомиться с мистером Престоном. Зная, что он член клуба *** Я просил одного моего знакомого ввести меня туда, и в один вечер отправился туда с твердым намерением употребить все усилия для знакомства с мистером Престоном. Он был уже там и разговаривал со своими партнерами по бизнесу. Сев как можно ближе к нему, я тревожно рассматривал его лицо. Выводы были неутешительны. Сердце такого человека не смягчит голос юношеской страсти. Даже его костюм, такой поношенный, что даже я, при моих сравнительно ничтожных средствах, не решился бы надеть его, обнаруживал гордость миллионера, который в своем родном городе и среди своих знакомых не имеет надобности выказывать свое богатство внешним видом.

«Безумно будет с моей стороны обращаться к нему», – воскликнул я мысленно и чуть было не отказался от всего плана.

Но добрый гений, покровительствующий истинной любви, не оставил меня, несмотря на неблагоприятную обстановку. Когда меня представили мистеру Престону, я отметил, что сквозь суровое выражение его лица проскальзывала искра снисходительности к молодым людям и что, кроме того, я лично понравился ему. Но вдруг один из наших общих знакомых завел речь о моем роде занятий и в лице мистера Петерсона произошла перемена – резким, решительным тоном он сказал мне:

– Бренчите на фортепиано? Жалкое занятие не только для мозгов мужчины, но и для его пальцев. Жалею, что мы не можем быть друзьями.

Не дождавшись моего ответа, он взял нашего общего знакомого под руку и отвел его в сторону на несколько шагов.

– Почему вы сразу не сказали, что он музыкант, – спросил он недовольным тоном. – Вы же знаете, что я гнушаюсь всем этим сбродом. Я имею больше уважения к любому конторщику у меня в банке, чем к самому знаменитому из них, будь то сам Рубинштейн. Потом он понизил голос, но все-таки говорил настолько внятно, что я мог слышать, и продолжал:

– Моя дочь имеет наклонность к этим глупостям и недавно просила у меня позволения познакомиться с каким-то музыкантом, но я убедил ее, что она не должна интересоваться арлекинами, что если человеческое существо, женщина или мужчина, это все равно, унизило себя до такого бессмысленного занятия, то ей, как потомку знатной и богатой голландской семьи, неприлично знаться с ними. Моя дочь не может иметь знакомых, которых нельзя посадить за стол ее отца.

– Я думал, что ваша дочь совсем еще ребенок, – заметил его собеседник.

– Ей шестнадцать лет, именно в эти годы моя мать отдала свою руку моему отцу шестьдесят лет тому назад.

Уронив эту каплю растопленного свинца в мое и без того взволнованное сердце, они ушли.

Он более уважает конторщика своего банка! Если бы его конторщик, а еще лучше, какой-нибудь молодой человек, имеющий средства, занимался его любимым делом, мог ли он получить руку его дочери? Я начинал думать, что мог бы.

– Путь свободен! – воскликнул я.

Но окончательное решения я принял тогда, когда увидел его десять минут спустя в передней клуба. Он стоял один в темном углу, отцепляя шарф, который зацепился за пуговицу его пальто. Я поспешил к нему на помощь и был вознагражден довольно благосклонным наклоном головы, которое дало мне смелость сказать:

– Я был представлен вам как музыкант, будет ли вам приятнее мое знакомство, если я сообщу вам, что имею намерение променять концертный зал на банкирскую контору?

– Конечно, – сказал он, протянув руку с очевидным удовольствием. – Такое приятное лицо, какое дала вам природа, жаль употреблять на бренчанье, вызывающее улыбки женщин и аплодисменты слабоумных мужчин. Садитесь-ка за конторку, милый мой. Нам нужны надежные молодые люди. Как скоро намерены вы совершить эти перемены? – прибавил он вежливо.

– В самое ближайшее время, – ответил я. и Рубикон был пройден.

VI. Пожатие руки

Приняв твердое намерение в корне изменить свою жизнь, я выбросил из головы все сомнения. Решив, что, имея такого друга, как вы, в деловых кругах, мне не нужно другого покровителя в моей новой жизни, я тотчас отправился к вам.

Теперь мне остается упомянуть только об одном. В прошлое воскресенье, идя по Пятой Аллее, я встретил мисс Престон. Я сделал это умышленно. Я знал, что она посещает библейские классы, и нарочно устроил эту встречу.

– Не выражайте вашего неудовольствия, – сказал я, – обещаю, это больше не повторится. Я хотел только сказать вам, что я оставил профессию, так мало ценимую теми, уважением которых я дорожу, и что я поступаю в банкирскую контору, где постараюсь приобрести, если возможно, богатство и уважение. Если мне удастся, вы увидите, чем все это закончится. Будьте уверены только в одном – пока я не сообщу вам сам, что надежда, окрыляющая меня теперь, не погасла, она будет гореть в моей душе, проливая свет на путь, который никогда не будет казаться мне мрачным.

Поклонившись с церемонной вежливостью, я протянул руку.

– Одно пожатие, чтобы ободрить меня, – сказал я.

Она как будто не поняла.

– Вы оставляете музыку для… для…

– Для вас, – ответил я, – не запрещайте мне, теперь уже поздно.

Она посмотрела мне в лицо и спокойно подала мне свою руку.

– Я молода, – сказала она, – и не знаю, что следует сказать такому великодушному и доброму человеку. Я могу обещать только, что надеюсь на то, что буду когда-нибудь в состоянии вознаградить вас за то, что вы предпринимаете, а если нет, то я по крайней мере постараюсь не оказаться недостойной такого доверия и такой преданности.

Взглянув друг на друга последний раз, мы расстались; воскресные колокола зазвонили, и то, что так было живо для нас в эту минуту, стало в воспоминании похожим на туман и мечту.

VII. Мистрис Сильвестер

Мандевиль, закончив свой рассказ, взглянул на дядю. Он увидел его сидящим в задумчивости, правая рука лежала на столе, взгляд потуплен, лицо выражало глубокую меланхолию.

«Он не слушал меня», – было первой мыслью молодого человека.

Но, уловив взгляд дяди, который в эту минуту поднял глаза, он понял, что ошибся и что дядя, напротив, слушал слишком внимательно.

– Вы должны простить мне мое многословие, – пролепетал молодой человек. – Вы сидели так тихо, что я забыл, что у меня есть слушатель, и продолжал как бы думать вслух.

Дядя улыбнулся и, сбросив с себя тягостные думы, встал и начал ходить по комнате.

– Я вижу, что ты неисправим, – сказал он, – и что вся моя премудрость пропадет понапрасну.

Мандевиль обиделся. Он ожидал от дяди ободрения или, по крайней мере, сочувствия. На его лице выразилось разочарование.

– Ты ожидал обратить меня этим рассказом, – продолжал дядя, остановившись с некоторым сожалением перед своим племянником. Меня ничто обратить не может, кроме…

– Чего? – спросил Мандевиль, напрасно ожидая конца фразы.

– Того, чего мы никогда не найдем в вихре нью-йоркской светской жизни – это женщины, способной наградить тебя своей верностью, и обладающей душой, способной понять такую преданность, как твоя.

– Но я думаю, что мисс Престон именно такая женщина и есть. Ее наружность и ее последние слова доказывают это.

– Это покажет только время, я верил не меньше тебя…

Потом, как бы боясь, что сказал слишком много, он сменил тон на деловой и заметил:

– Оставим все это; ты решился оставить музыку и заняться спекуляциями, с целью приобретения денег и общественного уважения, доставляемого богатством. И вероятно, у тебя есть деньги, которыми ты готов рискнуть?

– Есть, достаточно для начала. Для вас покажется мало, а для меня довольно, если мне посчастливится.

– А если нет?

– Что ж, не удастся и больше ничего.

– Бёртрем, – воскликнул дядя, переменив тон, – а не приходило тебе в голову, что мистер Престон может иметь такое же сильное предубеждение против спекуляций, как и против музыки?

– Нет. Я думал иногда, что, даже в случае успеха, мне придется бороться против его отвращения ко всему новому, даже богатству, но никогда не думал, чтобы ему могли не понравиться спекуляции, так похожие на его собственные деловые операции.

– А мне кажется, что ты подвергнешься гораздо больше его неудовольствию, если решишься на задуманный тобой риск, чем если бы продолжал заниматься своим искусством.

– Знаете ли вы…

– Я ничего не знаю, но я боюсь риска, Бёртрем.

– Следовательно, я должен отказаться от всякой надежды на счастье?

Тонкая и непонятная улыбка промелькнула на губах дяди.

– Нет, – в этом нет необходимости, – сказал он.

Сев возле племянника, он спросил его, желает ли он вступить в банкирскую контору.

– Конечно, это превзошло бы даже мои ожидания. А вы знаете о каком-нибудь месте?

– Я объясню тебе положение моих дел. Я всегда мечтал управлять банком. Последние пять лет я трудился для этой цели и теперь являюсь обладателем трех четвертей капитала Медисонского банка. Он находился в упадке, и я смог приобрести его недорого, но теперь я намерен расширить дело. Я хочу предложить банку одно выгодное дело и могу предсказать, что не пройдет и года, как ты увидишь его успешную реализацию.

– Я не сомневаюсь в этом, сэр; все, чего вы коснетесь, всегда удается.

– Да, это действительно так. Но – прибавил он, как будто племянник заговорил о том, что не относилось к делу, – вопрос вот в чем. Через две недели я буду выбран президентом банка; если желаешь, можешь занять место помощника кассира – это самое лучшее, что я могу предложить при твоем полном неведении дела.