Анна Григорьева – Легенды и были арабского востока (страница 34)

Царапаясь об острые края прибрежных кораллов, выбираюсь на отмель. На горячем песке блестят большие раковины и выбеленные солнцем обломки кораллов. По мелководью бродят розовые фламинго. Неподалеку от меня маленькая серая цапля вылавливает из теплой лужи мелкие ракушки. Знойную тишину разрывают лишь крики чаек. Шлепаю дальше по мелководью. С запоздалым отвращением отдергиваю ногу от места, с которого только что сорвался черный плоский треугольник ската. К счастью, он исчез в противоположном направлении, подымая за собой мутную полосу песка и ила.

Пересекая отмели и мелководье, можно добраться до открытого моря. Ветер здесь гонит невысокие рыжеватые волны, песчаное дно усеяно острыми ракушками и кораллами. Кто-то вспоминает про акул, и мы возвращаемся в свою спокойную заводь. Кроме нас на берегу никого нет: зима! Наш шофер даже поеживается от холода, не представляя, как мы могли купаться сейчас в море.

Если углубиться в городские улицы, уходящие от моря, можно попасть в странные кварталы. Тростниковые ограды, дощатые жиденькие домики. Под тростниковыми навесами торгуют жареными семечками, арахисом, кусками мяса и запыленными кучками помидоров и лука. На столбиках и под навесами развешаны изделия из сыромятной кожи: пояса, сбруя, седла, ножны для ножей и длинных мечей. Как объясняют нам городские жители, здесь живут полукочевые племена, создающие во время своего пребывания в городе целые кварталы.

С приморскими кочевниками-бедуинами племени беджа мы встретились на пути из Порт-Судана в Суакин.

Песчаная дорога идет по плоской прибрежной равнине. Ее красноватая поверхность покрыта голубовато-зеленым пушком: подрастает зимняя травка. Мелькают жирные кактусы и небольшие деревья с белесыми стволами и крупными мясистыми листьями. На западе вдоль горизонта — цепь голубовато-сиреневых остроконечных гор. Вдали слева сверкает под солнцем поверхность Красного моря. С равнины встречный ветер доносит аромат свежей зелени. В зимний сезон к этой зелени и спускаются с голубых гор со стадами овец, коз и верблюдов кочевые племена.

Между островками густого колючего кустарника и зонтичных акаций мелькают черные шатры бедуинов. Они сделаны из черной шерсти или плетеных циновок в виде односкатного навеса. Иногда это просто шалаши из хвороста.

Перед жилищем устроен небольшой очаг из камней, обмазанных глиной. Около очага — несколько металлических котелков. Кое-где по пересохшим руслам ручьев видны всходы сорго. Спутники объясняют, что такие временные посевы кочевники делают, пока живут на побережье в зимний сезон.

Среди кустарника пасутся стада светлых одногорбых верблюдов с верблюжатами, черные овцы и лохматые козы. Все выпрыгивают из машин, чтобы сфотографироваться на фоне верблюда и верблюжьей колючки. А вот и хозяева. Навстречу нам на верблюде едет бедуинка. Она с головой закутана в темное покрывало, лицо до самых глаз закрыто плотным платком с вышитым геометрическим рисунком, украшенным блестящими металлическими кружочками и монетами. Многие из нас хватаются за фотоаппараты, но женщина делает энергичные предостерегающие знаки руками и головой. Ну что ж, нельзя так нельзя!

Затем показываются мужчина и дети. Останавливаемся и весело приветствуем друг друга. Язык этого племени отличается от арабского, поэтому наш разговор ограничивается общими приветствиями и фразами типа: «Зеййик?» («Как дела?»), «Квойес» («Хорошо»).

У высокого мужчины на поясе висит длинный меч. Заметив наш интерес, бедуин вытаскивает меч из ножен и начинает размахивать им над головой. Наши суданские друзья объясняют, что он может продать нам этот меч. Однако желающих волочить такой меч по московским улицам не находится. Зато все просят разрешения сфотографировать его самого и детей. Бедуин охотно соглашается. Девочки (десяти-двенадцати лет) украшены пестрыми бусами и медными браслетами. Лица их тоже закрыты, но они охотно пристраиваются к группе.

Сцена продолжается недолго. Скоро девочки подбирают свои охапки хвороста, мужчины гонят стада на водопой. Мы же продолжаем свой путь в Суакин — город джиннов.

Суакин — старейший суданский порт на Красном море. Уже в XIV веке он упоминается у арабского путешественника и географа Ибн Батуты. В те времена городом правил один из сыновей мекканского эмира. Порт-крепость располагался на острове, соединенном с побережьем дамбой.

В красноморских легендах основание Суакина связано с древнейшими временами. Когда-то царь Соломон построил на острове неприступную крепость и заточил в ней непокорных джиннов. Первоначальное название крепости («саваджин» — «тюрьма») стало названием порта. Позже это название превратилось в более реальное (и более понятное) — «савакин» («жилье, поселение»).

В XIX веке выгодное положение порта явилось причиной многолетней борьбы за него между египетскими правителями и Османской империей. Позднее порт был соединен железной дорогой с городами долины Нила и с Хартумом. После первой мировой войны город потерял свое исключительное значение. Его место в жизни страны занял Порт-Судан.

Под жгучими лучами солнца на берегу ярко-голубой бухты белеют, как кости, остовы каменных зданий. Кровли и внутренние перекрытия уже обвалились, но стены еще держатся. Наш гид — местный житель, старик — смотрит на эти дома, как на своих, уже ушедших ровесников. Он еще помнит, как вот в этом большом доме были почта и телеграф, там — аптека, здесь — таможня и здание карантина. Одно уцелевшее здание города служит местным городским музеем: у его ворот грозно таращатся на пришедших жерла двух пушек. Внутри двора две полукруглые лестницы ведут на площадку второго этажа под резным, раскрашенным деревянным навесом.

В полутемных полупустых комнатах второго этажа выставлены образцы местной утвари и оружия, несколько пожелтевших фотографий с видами прежнего Суа-кина.

По окраинам умирающего каменного города лепятся дощатые и тростниковые хижины немногочисленного местного населения, большинство которого составляют выходцы из восточносуданского племени хадендоа. Они живут здесь рыбной ловлей. Некоторые имеют небольшое хозяйство: несколько грядок с зеленью, немного коз или овец.

На острове, по-прежнему соединенном с берегом дамбой, виднеются новые корпуса зданий — приют для африканских паломников в Мекку, продолжающих пользоваться портом старого Суакина.

Проулок между домами отгорожен от улицы пестрым занавесом. Из-за занавеса доносятся звуки джаза и гул голосов. Снаружи суетятся вездесущие мальчишки и любопытные прохожие. Мальчишки приседают и заглядывают под пеструю ткань, взрослые выискивают щели и дыры, чтобы прильнуть к ним глазом. Заглянем и мы вместе с ними: здесь празднуется суданская свадьба.

Просторное помещение, ограниченное занавесами и коврами, ярко освещают гирлянды электрических лампочек. Большая часть его заставлена рядами стульев, на которых расположились гости.

Сейчас городская молодежь в Судане празднует свадьбу в течение трех дней: первый день — в доме родителей жениха, второй — родителей невесты, на третий день невесту приводят в дом жениха. Мы попали на третий день свадьбы.

Жених, молодой человек лет двадцати трех, в черном костюме и белой рубашке, выходит к нам навстречу. В ожидании невесты гости развлекаются музыкой и танцами. Несколько друзей жениха образуют джаз-оркестр. На небольшой площадке в центре помещения молодые люди темпераментно танцуют шейк. Кажется, что этот танец вновь вернулся к своим истокам. Танцуют в основном мужчины. Суданские женщины и девушки степенно держатся в сторонке, разглядывая танцоров и публику. В круг выходят лишь две гречанки — полные девушки с пышными волосами в светлых летних платьях и с длинными золотыми серьгами в ушах.

Все женщины принарядились и приятно оживляют темные мужские ряды. Мелькают разноцветные покрывала: красное с мелкими черными цветочками, желтое, белое с ажурной каймой. Ногти женщин окрашены ярко-оранжевой краской, ладони разрисованы темными узорами. В руках у многих — лакированные сумочки, на ногах — лакированные босоножки. Ступни ног и пятки тоже в черных разводах.

Хозяева и родственники делают последние приготовления к встрече невесты. Они очищают свободное место в середине зала, застилают его циновками, выносят и устанавливают в центре широкую тахту. Рядом ставят небольшой столик, на котором в специальном глиняном сосуде (вроде открытой вазочки) курятся благовония. Здесь же ставят кувшин с молоком.

Снова появляется жених, одетый уже в длинную белую галабийю и белую чалму. В толпе у входа возникает оживление: в окружении родственниц и подруг входит невеста. Невеста завернута в белый полосатый тоб, лицо она закрывает раскрашенными руками. Женщины выводят невесту на середину площадки, отнимают от лица руки и снимают с нее покрывало. На циновке, ярко освещенная, оказывается крупная девушка в голубом шелковом платье до колена и с короткими рукавами. На вид ей можно дать лет восемнадцать, но, говорят, ей всего четырнадцать. Она смущенно улыбается, потом сбрасывает босоножки и под замечания и подсказки пожилых женщин и старших подруг (молодежь теперь уж ничего на знает!) исполняет «танец невесты». Танец исполняется на одном месте и состоит из плавных движений шеи, плеч и рук. Затем невесту и жениха усаживают на тахту и подносят им кувшин. Они набирают молока в рот и под одобрительные возгласы присутствующих брызжут им друг другу в лицо. Оба смеются, от этого брызги еще сильней. Обряд этот — своеобразное пожелание молодым светлой и сладкой (как молоко) жизни.