Анна Грай-Воронец – Возвращение в Ангкор (страница 2)

– Парты расставим в два ряда или в один? – спросил Алексей, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую в попытке представить, как будет лучше.

– Нет, нет, нет! Ни за что! – активно замахала руками Карина. – Я хочу, чтобы здесь царила непринуждённая атмосфера, не вызывающая стресса. И никаких ассоциаций со школой! Вот тут мы поставим кофе-машину, – и она указала пальцем на дальний от входа угол. – Вот здесь разместим столики с крутящимися мягкими креслами, как в кафе. Вон там кинем пару пуфиков для опоздавших. А сюда надо направить проектор, – Карина кивнула на стену напротив окошка. – Мы будем смотреть фильмы на английском языке и разные передачи.

Она сжала кулачки и так широко улыбнулась, обнажив чуть ли не весь верхний ряд ровных зубов.

– Карин, а у тебя на всё это хватит денег? – спросил Алексей.

Карина отвела глаза в сторону и вздохнула, затем снова посмотрела на друга:

– Я всё посчитала. Должно хватить. Но это всё, что у меня есть. И мне нужно как можно скорее начать работать, иначе в следующем месяце нам, увы, нечего будет есть. Через год я должна выйти в плюс. Только придётся немного повысить цены.

– А ещё запустить рекламу. И сделать сайт. Тебе нужно привлекать больше клиентов, – заметил Алексей.

– Согласна. Но лучшая реклама – это сарафанное радио! – ответила Карина.

Алексей шаркнул ногой, теребя что-то в кармане:

– Карин, ты же понимаешь, как всё это сложно? А если не пойдёт?

– Лёш, ты неправильно рассуждаешь. У меня нет выхода. Должно пойти. И точка! Вопрос лишь в том, что для этого надо сделать, – с энтузиазмом ответила Карина.

Анна

– Да святится имя Твоё, да прибудет Царствие Твоё как на небе, так и на земле…

До Анны, которую часто сравнивали с солисткой шведской группы Roxet, доносились слова молебна из основной залы церкви. Батюшка зычным голосом распевал «Отче наш».

– Держите, это на нужды храма, – полушёпотом сказала Анна, протянув конверт с деньгами матушке в церковной лавке, которая скромно притулилась в углу внутри церкви.

– Да благословит вас Господь! – тихо ответила матушка, мельком заглянув внутрь толстого конверта.

– И ещё сорокоуст за упокой моего отца, – попросила Анна.

– Да-да, конечно! Имя? – спросила матушка, листая журнал записи.

– Георгий. И давайте ещё за здравие: муж Александр и дочь Кира, – добавила Анна.

Она решила ещё немного постоять на службе и послушать батюшку. Анна очень хорошо себя чувствовала в храмах, ей нравилась атмосфера строгой церемониальности, насквозь пропитанной запахом ладана. Особенно она любила этот храм с огромной иконой Иисуса, который так по-доброму, так сочувственно смотрел на неё, что здесь она ощущала себя прощённой за все грехи.

Анна стала осматривать залу. Недавно сюда должны были привезти какую-то старинную икону Богородицы, которая якобы помогает зачать и выносить ребёнка. Анна мечтала ещё об одном ребёнке. Надеялась, что рождение малыша поможет сохранить трещавший по швам брак.

Анна покрутила головой, но, не заметив ничего необычного в убранстве храма, переключилась на прихожан. Её взгляд остановился на женщине, которая беспрестанно крестилась и кланялась. Раньше Анна её здесь никогда не видела. Женщина была одета в мешковатое коричневое платье до щиколоток, голову покрывал белый платок в мелкий цветочек.

Рассмотрев её внимательнее, Анна с трудом узнала в ней мачеху Ирину: будучи ещё лет девять назад пышущей здоровьем женщиной, сейчас она выглядела, как ссохшаяся старушка. Костлявые пальцы она с трудом складывала в крестное знамение: те тряслись и не слушались.

– Молись, молись! Всех своих грехов ты всё равно не замолишь, – прошипела себе под нос Анна.

Когда она собралась выйти из залы, платок скользнул по её светлым коротким волосам и слетел на пол. Анна подняла его, но на нём уже успели потоптаться прихожане, и она решила не надевать его.

– Ничего уже не стыдятся, даже самого Господа Бога! Вы посмотрите! Прикрой свою голову! Шалава! – услышала Анна откуда-то сбоку хриплый старушечий голос.

Она почувствовала, как щёки начинают гореть, и пулей вылетела из церкви.

«Ох уж эти всюду сующие свой поганый нос чрезмерно набожные старухи! До всего им есть дело!» – возмущённо подумала Анна и стала массировать золотой крестик, который ей подарила покойная мать. Она всегда так делала, когда нервничала.

Речной воздух ударил Анне в нос. Зазвенели колокола. Не раздумывая, она двинулась в сторону парка на Стрелке. Она с детства любила это место, где сливались воедино Волга и Которосль. Зелёный ухоженный парк всегда притягивал жителей города и его гостей. Здесь в любое время года можно было привести мысли в порядок.

Анна села на скамью, закрыв глаза и подставив лицо тёплым лучам солнца. Рядом скрипнули дощечки.

– Анют. Ты прости меня! Я так перед тобой виновата! – услышала тихий голос Анна, отдалённо напоминавший голос мачехи.

Она открыла глаза и увидела перед собой ту самую сухонькую старушонку, так рьяно крестившуюся в церкви.

– Ирин, простите, но я даже слушать вас не хочу, – проговорила Анна, скрестив руки на груди.

Обида клокотала в ней. Когда её мама умерла от рака, Анне было около десяти лет. Через год отец привёл в дом Ирину, которая прилежно стала исполнять роль хрестоматийной злой мачехи. Анна старалась не вспоминать о тех годах жизни.

– Анют, я должна тебе кое в чём признаться! – пропищала Ирина, примерно сложив руки на коленях.

– Я не собираюсь облегчать вашу совесть! Боритесь со своими демонами самостоятельно! – бросила Анна, скрестив ещё и ноги.

– Анют…

Не желая продолжать общение, Анна поднялась со скамьи и, сдвинув брови и плотно сжав губы, пошла в сторону выхода из парка.

Настоятель

Настоятель с трудом поднял сосуд. Монахи, как по команде, встали и последовали за ним, ни на секунду не прекращая чтение мантры. Ещё несколько месяцев назад они заметили, что стоит прекратить чтение мантры хоть на мгновение, как кто-то чужой начинает пробираться в голову, копошиться в воспоминаниях и подсовывать странные, чуждые им мысли.

Ламы в тёмно-красных одеяниях шли впереди, монахи в оранжевых накидках замыкали процессию.

«Чтобы бороться с внутренним злом, буддизма тхеравады[6] хватает более чем. Когда приходится бороться со злом извне, без тибетского буддизма не обойтись, а ещё лучше – бон[7]», – думал Настоятель. Именно поэтому он и послал пять месяцев назад в Тибет гонца по имени Самнанг с просьбой о помощи. Но в ответ прислали только шестерых лам из Лхасы. Это было совсем не то, на что рассчитывал Настоятель, однако всё же лучше, чем совсем ничего. Он ждал госпожу Сэмпу Гьялмо.

Вечерний сумрак успел уже опуститься на землю. Едва ступив за порог храма, Настоятель ощутил, что сосуд стал в разы тяжелее. Вены на его руках вздулись от напряжения. Им предстояло идти три километра.

Внезапно процессию оглушил пронзительный гул. Руки Настоятеля задрожали, но он удержал сосуд. Небо затянуло грозовыми облаками, резко стемнело, поднялся ураганный ветер. Он трепал одежду монахов, плотно облегая их тела. Монахи дрожали от холода и страха. Дорога была едва различима, временами путь освещали всполохи молнии. То и дело кто-нибудь вскрикивал, оступаясь во тьме.

Процессию озарила вспышка молнии, которая ударила куда-то за спинами монахов. Раздался треск, за ним грохот, и откуда-то с вершины храма, из которого они только что вышли, упал огромный камень. Когда Настоятель обернулся, то увидел, что второй камень попал в замыкавшего процессию Висну, размозжив ему голову. Монахи, как птенцы, сбились плотной стайкой. Кого-то стошнило. Монах, шедший предпоследним, сидел на земле, раскачивался взад-вперёд и лил слёзы, не в силах унять эмоции.

– Надо продолжать путь. Позже мы вернёмся за нашим братом, чтобы предать тело огню, – строго сказал Настоятель.

Несмотря на произошедшую трагедию, монахи всё же смогли собраться и двинуться дальше. Они понимали, что сейчас их долг – заточить сосуд во что бы то ни стало.

Ветер не унимался и дул с ещё большим остервенением. Листья падали с деревьев и хлестали по лицу идущих. Несколько монахов встали и от изумления раскрыли рты: молнии били в землю каждую секунду.

Вскоре вдали замаячил нужный им храм. Лики Будды на его вершинах надменно взирали на шествовавших монахов. Удивительно, как такое возможно: днём эти лица улыбались, но стоило солнцу зайти, как улыбки разом сползали со всех лиц и на глядящих уже смотрело суровое божество, не знающее пощады.

Процессия продвигалась в глубь храма Байон. Мощные удары сотрясали массивные стены этого многовекового строения, словно кто-то пытался взять его штурмом. Оставалось всего чуть-чуть, буквально метров тридцать. Своды храма трещали, как при землетрясении. Каменный пол вздыбился и заходил ходуном под монахами, будто земля под ними исчезла, а её место заняла огненная лава.

Процессия с трудом продвигалась вперёд. Её накрыл гул такой мощи, что все монахи присели, закрыв уши ладонями. Все, кроме Настоятеля. Он самозабвенно продолжал держать сосуд и читать мантру.

Настоятель подошёл к низкому каменному постаменту с круглым цилиндрическим отверстием внутри: в такие в Ангкоре помещали урны с прахом умерших правителей и значимых настоятелей. Камни, слагающие стены и своды храма, местами стали осыпаться и выпадать из своих гнёзд. Один из монахов взревел: ему придавило ногу. Другой тщетно пытался вызволить собрата из каменного капкана.