Анна Грай-Воронец – Демон внутри (страница 2)

– Эй, этого мало! Ты не за все заплатил! – закричал мне в спину выбежавший из бара работник, грозя тощим кулаком.

Я остановился и развернулся к нему. Пошарил по карманам – пусто. На левой руке нашел часы, подаренные батей. Не весть какие дорогие, но не обручальное же кольцо отдавать, Вера обидится. Я снял часы и отдал бармену.

– Держи! Больше ничего нет, извиняй.

Бармен вздохнул и поплелся обратно, качая головой и бормоча себе что-то под нос.

Я поднял воротник повыше и поплелся, куда глаза глядят. Пройдя три квартала, я остановился возле церкви. Ноги промокли насквозь. Старый облезлый храм шестнадцатого или семнадцатого века словно звал зайти внутрь теплым светом свечей. Из приоткрывшейся двери пахнуло ладаном. Сухонькая сгорбленная старушонка, выйдя из храма, развернулась лицом к нему, перекрестилась три раза и пошла восвояси. Может быть, стоит обратиться к батюшке? Пьяный, некрещенный и без денег. Наверное, не стоит. Не сегодня. Я зашагал прочь.

Подойдя к подъезду, я нащупал ключи: на месте, не потерял. Бабки на лавке зашептались, глядя на меня. Не хватает терпения дождаться, пока я скроюсь из вида, вот же куры! Вставить ключ в замочную скважину с первого раза не получилось, пришлось немного повозиться. Войдя в квартиру, я понял, что жены и дочери нет. Снова в голову пришла мысль о том, что хорошо бы сегодня был выходной. А как понять? У бабок точно спрашивать не стоит – и так шепчутся, не стесняясь. Сосед Александр, может, и подскажет, да позориться не хотелось. Мобильник! Я начал шарить по квартире в поисках телефона, но его и след простыл. Только коробка от него пылилась на антресоли среди прочего ненужного хлама.

Я вернулся в комнату и стал листать газеты и журналы, валявшиеся на открытой полке телевизионной тумбы, надеясь, что хоть что-то сможет натолкнуть меня на разгадку, и замер, разглядывая обложку «Телесемь». Во всю первую страницу был нарисован китайский дракон, и красовалась надпись «Встречаем миллениум». То есть сейчас двухтысячный год! Я осел на пол. Дыхание перехватило. Меня кинуло в жар. Куда делись два года моей жизни? Два года!

Я прекрасно помню корпоратив в нашей организации, на котором встречали девяносто восьмой. Мы вышли из кабака, я с кем-то шел, разговаривал, что-то крутил в кармане, то ли зажигалку, то ли монету, а потом… потом темнота. Несколько смутных проблесков сознания, где я куда-то иду, что-то делаю и вот я стою по щиколотку в воде, а Вера с кем-то говорит по телефону, запершись в туалете…

Я понимал, что со мной происходит что-то неладное, но что все окажется настолько плохо, даже не представлял. Вошел в ванную. Разбитая раковина торчала горьким напоминанием о том, что я до сих пор так ничего и не сделал. Вера, наверное, ненавидит меня за это. Как же неудобно перед ней! Какой же я ужасный муж…

Я открыл кран, чтобы вымыть руки, и несколько минут тупо смотрел на струю. Вода образовывала небольшой водоворот, закручивающийся влево, и с бульканьем уходила в водосток. Интересно, почему всегда в эту сторону, а не по часовой стрелке? Мне хотелось поднять глаза и посмотреть на себя в зеркало, но я боялся того, что я там увижу. Тяжело вздохнув, я все же сделал это. Морщины еще резче впились в мои глаза. Пятидневная щетина торчала в разные стороны, как иголки на кактусе. Глаза были какими-то… чужими. Жесткими. Колючими. Я закрыл кран и вышел из ванной.

Заварив чаю, я сел за кухонный стол и стал думать, что же мне делать. Взгляд упал на пол. Прожженный линолеум. Огромное пятно чернело посреди кухни. Что же здесь происходило? Вера, наверное, в бешенстве. Она всегда щепетильно относилась к нашему пусть и недорогому, но все же свежему ремонту. Может быть, все же стоит попросить Веру показать меня психиатру? А если меня упекут в психушку, и я проведу там всю оставшуюся жизнь?! Я уставился на чашку, размешивая ложкой сахар и гоняя мысли по кругу вслед за чаинками. В замочной скважине послышался скрежет. Я взглянул на часы: пятнадцать десять. Если только Аришка, значит, сегодня будний день, и она пришла со школы. Если Аришка с Верой, значит, выходной, и они пришли от бабушки с дедушкой. Я напряг слух. Обе. Выдохнул. Есть шанс, что с работы меня еще не выгнали. Может быть, все не так и плохо… Я вышел в коридор встретить их. По испуганному лицу Веры пробежала тень улыбки.

Мы сидели и смотрели телевизор так, словно ничего и не было. Аришка торчала на кухне, наверное, делала уроки. Отличница моя. Надо хоть спросить, как у нее дела. Не помню, когда в последний раз вообще говорил с ней. Раньше мы часто любили по вечерам засесть на кухне и за жареньем картошки с кабачками по долгу беседовать обо всем на свете.

Я все думал, как мне стоит начать разговор с Верой, да и вообще, стоит ли. Что я ей скажу? Спрашивать о том, что происходило все это время, мне было унизительно и отчасти немного страшно. Я решил, что завтра утром схожу в библиотеку и поищу информацию про психические отклонения. Ведь все происходящее со мной должно иметь разумное объяснение.

– Как ты? – наконец заговорила Вера, когда очередная вечерняя мыльная опера прервалась на рекламу.

Она была спокойна и дружелюбна. Может, все действительно не так уж плохо?! Разбитая раковина всплыла перед глазами и резанула мою и без того сжавшуюся от стыда совесть.

– Вер, я завтра схожу куплю раковину и поставлю, – извиняющимся тоном сказал я.

– На какие деньги ты купишь? – Вера потупила взгляд.

– Прости, я забыл, а какое сегодня число?

Я старался как можно более обыденно задать этот так сильно волновавший меня вопрос. Видимо, мне это удалось.

– Зарплата будет послезавтра. А сегодня Восьмое марта, – Вера встала, – пойду чайник поставлю, хоть чаю с тортом попьем.

Какая же я скотина! Даже не поздравил. Я рванул за ней на кухню. Она что-то капала в мою кружку с чаем из какого-то маленького темного пузырька. Я почувствовал, как мою грудь разрывает от бешенства, словно какое-то первобытное существо очнулось ото сна. К голове начало подступать что-то темное, и я снова провалился во тьму.

Я стоял перед зданием библиотеки, выполненным в стиле неоклассицизма. Как и многие бюджетные учреждения нашего города, оно не просто говорило, а уже кричало о том, что ему нужен ремонт: штукатурка местами отвалилась, а раствор выкрошился из швов между обнажившимися кирпичами, которые уже начала грызть эрозия.

Я ощупал карман. Паспорт был со мной, поэтому надежда, что мой читательский билет смогут найти, не угасала до последнего. Дворник в военном бушлате и с торчащими в разные стороны из-под шапки-ушанки волосами долбил заледеневшие ступени, словно робот. Я вошел внутрь. На лице библиотекаря при виде меня застыла маска ужаса. Видимо, я здесь уже бывал… Ну что ж, стоит попытать удачу.

– Добрый день! – я протянул ей паспорт и изобразил подобие улыбки на лице.

Невысокая худая женщина в очках, с прилизанными сальными волосами на прямой пробор поджала губы и выдавила из себя спустя несколько секунд:

– Мужчина, после вашего последнего визита я не буду вас обслуживать.

– Простите, я был не в себе, – и подумал: – «черт, что же я тут отмочил?»

– Это еще мягко сказано! Вы изорвали нам несколько экземпляров редких книг.

– По психологии? – решил я уточнить.

Она посмотрела на меня поверх очков как на сумасшедшего и ничего не ответила.

– Я могу увидеть эти экземпляры?

– Только после того, как оплатите штраф.

Внутри меня что-то оборвалось.

– Извините, но у меня нет с собой денег. Я к вам пешком пришел, зарплата будет только завтра.

– Вот и приходите завтра, – сухо бросила она, сделав акцент на последнем слове.

Она опустила глаза в книгу, лежащую у нее на столе, показывая всем видом, что разговор окончен, вердикт обжалованию не подлежит.

Будет ли зарплата у меня завтра, я не знал, потому что понятия не имел, сколько вообще времени прошло с того момента на кухне, как весь мир в очередной раз померк перед моими глазами.

Я побрел по улице, сам не зная куда. Дойти бы до какой-нибудь церкви. Я помнил, что, если пройти в глубь вон той улочки и куда-то направо, там будет небольшая милая церквушка, где крестили Аринку. Туда я и пошел. Мне посигналила проезжавшая мимо старая черная иномарка. Водителя, улыбающегося лохматого армянина с золотым зубом, я не узнал.

Наконец, я добрался до церкви. Дверь плохо поддавалась. Или это я так сильно ослаб? Внутри было пусто. Я зашел и перекрестился, хотя раньше никогда этого не делал. Родители, воспитанные при советском режиме, не были воцерковленными и азам христианства меня не учили.

Храм был наполнен светом, исходящим от позолоченных икон, в которых отражались свечи. Мне стало тут так тепло и уютно, что захотелось остаться здесь насовсем. «Вот оно, благолепие». Я начал разглядывать иконы. От Божьей Матери Владимирской словно веяло елейным теплом. Подошел батюшка, перекрестился перед иконой. Я развернулся к нему:

– Батюшка, помогите мне! Я не могу понять, что со мной происходит!

Он посмотрел на меня полным тепла и любви взглядом и произнес:

– А что с тобой происходит, сынок?

Пятью годами ранее…

Электричка подъезжала к станции московского метро Новослободская. Впереди меня ждала пересадка на Серпухово-Тимирязевскую линию и дальше на автобус до родного города. Вера не очень обрадовалась, когда я ей сказал, что мне надо уехать к родителям, но ничего, потерпит: надо же привезти ключи от деревенского дома, в этом году я точно в Бурыкино больше не поеду. Я подошел к выходу. Передо мной стоял парень, и я не мог понять, выходит он или нет. Я вперился ему в затылок, почему-то мысленно задав вопрос: