Анна Гранина – Развод. Цена искупления (страница 50)
— Всегда — это сколько?
— С самого детства, — отвечает она, пожав плечами.
— Вы знали его в детстве?
Алиса замирает на секунду, но тут же усмехается.
— Нет. Но это неважно. Он — мой.
Мой. Это слово режет слух. Оно звучит не как признание, не как мечта, а как аксиома, которую не нужно доказывать. Я сжимаю зубы, гнев вскипает, горячий и тяжёлый.
— Вы уверены, что он чувствует то же самое? — спрашивает психотерапевт, делая пометку.
Алиса наклоняет голову набок, задумчиво щурится.
— А какая разница?
Тишина. Я чувствую, как по позвоночнику пробегает холодок. Психотерапевт откидывается в кресле.
— Вы считаете, что его чувства не важны?
Алиса смотрит прямо в камеру. Впервые за запись. Её взгляд — пустой, но цепкий, как будто она видит меня.
— Я считаю, что если человек твой — то он твой. Независимо от обстоятельств.
— А если бы он не захотел быть с вами? — голос психотерапевта становится настойчивей.
— Это не важно, — перебивает она резко. Её улыбка ширится, становится почти детской, но пугающей.
— А если бы он выбрал другую женщину?
Молчание. Алиса хмурится, накручивает прядь волос на палец.
— Он её выбрал? — говорит она, усмехаясь. — Странно. Тогда почему он был в моей постели?
Я стискиваю кулаки так, что костяшки трещат. Психотерапевт не реагирует на провокацию.
— Как вы думаете, что бы произошло, если бы он захотел вернуться к жене?
— Он не вернётся, — голос Алисы твёрдый, но пальцы дрожат сильнее.
— Но если бы?
— Я бы не позволила.
Я замираю. Психотерапевт наклоняется вперёд.
— Не позволили бы?
Алиса смотрит на неё, улыбается широко, почти невинно.
— Конечно. Вы же знаете, как легко управлять людьми. Тётя знала… Она всегда знала.
Я выключаю запись, откидываюсь в кресле, провожу рукой по лицу. Господи. Что это было? Её голос — ровный, холодный, её глаза — пустые, бездушные, без проблеска эмоций. Дрожь в руках, нервный мизинец, эта мёртвая улыбка. Она сломана. Абсолютно. Но насколько?
Я встаю, прохожу по кабинету, чувствуя, как напрягается каждый мускул. Она манипулировала мной, пудрила мозги. Но что, если она делала это и с Викой? С Ромой? Мысли о странных приступах усталости, провалах в памяти, замедленных реакциях крутятся в голове. Вика — бледная, измотанная в последние месяцы. Рома — резкие перепады настроения перед отъездом. Чёрт. Она их тоже опаивала?
Хватаю телефон, набираю психотерапевта. Он отвечает после третьего гудка, голос спокойный.
— Полонский.
— Мне нужно больше информации, — говорю я резко.
— Я уже дал вам заключение, — отвечает он, но в голосе слышится напряжение.
— Мне этого недостаточно.
Тишина.
— Что именно вас беспокоит, Максим?
Я провожу рукой по затылку.
— Всё.
Полонский медлит, но в конце концов выдыхает:
— Хорошо. Говорите.
— Как давно у неё это…?
— Вы имеете в виду её пограничное состояние?
— Да.
— Всю жизнь. Такие вещи не появляются внезапно. У неё неустойчивая психика, размыты границы дозволенного, отсутствует понятие эмпатии, норм морали.
Я стискиваю зубы.
— Вы хотите сказать, что она всегда была такой?
— Я хочу сказать, что она была подготовлена.
Я резко замираю.
— Что?
— Поймите, Максим, подобное поведение не формируется само по себе. Это не просто эмоциональная нестабильность. Это расчётливое, методичное манипулирование. Алиса — не просто жертва своего состояния, она искусно им пользуется.
Я начинаю ходить по кабинету.
— Кто мог её подготовить?
Полонский вздыхает.
— Мне сложно сказать. Возможно, кто-то из близких. А может, она сама изучала методы влияния на людей. Такие личности очень восприимчивы к психологии. Они буквально чувствуют слабые места и бьют в них с хирургической точностью.
Я вспоминаю её взгляд в записи. Чёрт.
— Вы сказали, что она может быть опасна, — продолжаю я.
— Да.
— Для кого?
Полонский медлит.
— В первую очередь для тех, кто стоит у неё на пути.
Я останавливаюсь.
— Вы хотите сказать, что если ей что-то не понравится…
— Она будет действовать. Холодно, продуманно. И без сожалений.
Я чувствую, как нарастает ледяной ком в груди.
— Она может причинить вред жене?