Анна Голон – Искушение Анжелики (страница 36)
Внезапно Анжелику охватила сильная дрожь. Тщетно пытаясь избавиться от нежданного недомогания, она принялась ходить взад и вперед по узкой каюте, вне себя от тяжелой жары и мутно-оранжевых отблесков заката.
Платье ее прилипало к лопаткам, ей нестерпимо хотелось обдать себя свежей водой и переодеться.
Пираты захватили ее утром с босыми ногами. Так она и пошла навстречу Золотой Бороде. С какой силой он прижал тогда ее к себе! И сейчас она вышагивала босая по дощатому полу каюты. Подойдя к окну, она выставила наружу голову в надежде, что морской бриз немного освежит ее. Увы, в воздухе не было ни малейшей прохлады. С берега доносился запах расплавленного вара: матросы продолжали что-то чинить и конопатить…
В состоянии полной подавленности она подумала: вот случай вернул ей из прошлого любовника, и сразу же память ее с необычайной живостью воспроизвела это прошлое… Она и не подозревала, что в ее сердце остался такой глубокий след, и что на нее вновь нахлынет та сладостная волна, во власти которой она оказалась, когда он произнес своим мягким басом: «Что с тобой, мой ягненочек? Ты заболела?»
Простые слова, но они всегда проникали в самую глубину ее существа. Таким же глубоким, полным и мощным было то чувство, которое она испытывала, когда этот же человек так примитивно овладел ею много лет тому назад, а она и не отвергла, и не приняла его.
Теряя дыхание, она погрузилась в поток воспоминаний. Каким неукротимым было вожделение гигантанормандца! Но разве его влечение не было ответом на зов ее взгляда, сказавшего: «Да!» Тело ее вновь трепетало от возвращенных памятью забытых было восторгов любви в пустыне.
Он всегда был потрясающе нетерпелив в своем стремлении обладать ею. Он хотел ее немедленно. Он опускал ее на песок и тут же овладевал ею без единого слова любви, без единой ласки. Однако она ни разу не обиделась на него. В мощном давлении его тела, в неотвратимости его проникновения она всегда ощущала чистоту и щедрость великого, почти мистического дара всего его существа.
В чудесной силе его порывов не было, быть может, заботы о ней, но было чествование действа любви.
И был жрец любви, приносящий себя в жертву во имя союза и счастья людей на земле.
Не было никакого кощунства в мысли о том, что Колен Патюрель совершал действо любви столь же благоговейно и столь же неистово, как все то, чему он себя посвящал…
Да, были объятия, которые, казалось, несли ей смерть, ибо тело ее было истощено испытаниями и не было в нем силы отдаваться порывам и отвечать на них. Но в этих же объятиях она познавала всю прелесть покорности, всю сладость наслаждения быть всего лишь чашей для утоления жажды любимого, орудием радости его плоти, когда женская плоть кажется покинутой и забытой, но остается щедрым источником сладчайшего экстаза.
Да, были самозабвение и самоотречение, из которых внезапно, как вспышка молнии, возникала награда, возникала в то самое мгновение, когда она начинала терять сознание, когда мужской натиск достигал своей цели, вырывая ее из небытия и возвращая к жизни криком пробуждения, криком возрождения и обновления, первозданным криком мужчины в последней судороге действа любви.
Эта неодолимая судорога вспоминалась ею, как сверкающая волна, захлестывающая всю ее плоть, — уже полумертвую, но еще открытую наслаждению, в котором зарождается жизнь.
Как почка, которая внезапно распускается от весеннего света.
И когда ее чрево всепоглощающе откликалось на зов любви, к ней возвращалась сила жизни.
— Я жива, я жива, — повторяла тогда она.
Его слепое вожделение как бы вырывало ее из сна смерти, и кровь ее начинала бежать быстрее, и к ней нисходило несказанное чудо: голубые, прозрачные, как родниковая вода, широко открытые глаз Колена, его губы в золотистом окаймлении бороды, легкое дуновение его дыхания.
Да, Колен не просто спас ей жизнь, он вернул ей и жизнь, и радость жить, а не одно желание просто выжить. Если бы не он, вряд ли хватило бы у нее сил отыскать и вновь обрести мужа и детей.
Ах, море, море, что же ты наделало, что наделали твоя зыбь, твои волны, твой прилив, который уже начинает накатываться на берег, как остро вы пробудили видения прежних лет! Останься она в лесах Вапассу, забыла бы Колена навсегда…
«Мне надо выбраться отсюда», — сказала она себе, охваченная паникой.
Подбежав к дверям, она попыталась их открыть, но двери оказались на засове. Оглядевшись, она увидела на полу свою дорожную сумку, а на столе обнаружила еду: кусок жареного лосося с гарниром из отваренных зерен кукурузы, салат и розетку с ломтиками засахаренного лимона и ананаса. Стоял графин с неплохим, видимо, вином и кувшин со свежей водой.
Все это принесли, пока она лежала, погруженная в свои раздумья так глубоко, что даже не заметила, когда кто-то вошел в каюту.
К блюдам она не притронулась, выпила только немного воды.
Раскрыв сумку, она увидела, что там нет ее вещей. Надо попросить Колена послать за ними на берег одного из своих бездельников-матросов.
Он должен подчиниться ей. Он был ее рабом. Она была единственным человеком, с которым он считался. Она поняла это, как только они встретились и узнали Друг друга.
Все, чего он хотел на этой земле, это была ОНА.., еще и всегда ОНА. И вот теперь она в его власти…
Как же убежать от него? Как убежать от самой себя?
Совсем было собравшись постучать в дверь и громко позвать кого-нибудь, она все же образумилась. Нет, Колена ей видеть опасно. При одной мысли о том, каким взглядом он смотрит на нее, ее охватывало крайнее волнение и чувство беспомощности.
Когда же появится Жоффрей и поспеет ли вовремя Жан?
Она выглянула наружу. День уходил, солнце исчезало за серой грядой облаков, которые временами как бы вздрагивали от зноя, усиливалось качание стоявшего на якоре корабля.
Анжелика сняла с себя одежду. Взяв кувшин, она стала лить на себя холодную воду — сначала на затылок, потом на все тело, и сразу почувствовала себя лучше. Надев сорочку из тонкого полотна, она снова принялась ходить по сумеречной каюте, подобно бледной мечущейся тени. Ее перегретому телу было приятно в короткой легкой рубашке, голые ноги ощущали ласку задувшего наконец ветерка, под которым уже запенились первые волны.
«Возможно, будет буря… Вот почему корабль стоит на якоре, а не под парусами, — подумала она. — Колен предчувствовал это».
Натянув на себя покрывало, которым была накрыта койка, она растянулась на постели.
Ее одолевал сон.
Разные мысли теснились у ней в голове. Почему Золотой Бороде понадобилось захватить ее? Какие права собственности были у него на Голдсборо? Почему Жоффрей послал именно ее, Анжелику, в английскую деревню?.. Ну, да ладно, обо всем этом можно подумать позднее.
Раздался глухой удар грома, на который сразу откликнулось ближнее эхо, но следующий раскат прозвучал уже в отдалении.
— Буря уходит в сторону моря…
Покачивание корабля погружало ее в сладкое оцепенение. Колен… Как давно это было…
Тогда в пустыне он целовал ее только после того, как удовлетворял свою нетерпеливую жажду любовной близости. Только тогда он начинал ее ласкать… Их поцелуи были нежными, но осторожными — ведь они оба знали, что на потрескавшихся от сухости и солнечных ожогов губах часто проступала кровь… Она вся вздрогнула и напряглась, вспомнив о сухих израненных губах Колена на своих губах, на всех местах ее тела… Резко повернувшись на другой бок, на пределе усталости и нервного напряжения, она мгновенно провалилась в глубокий сон.
Глава 13
— Нет, Колен, не это, умоляю тебя.., только не это. Стальные руки Золотой Бороды неумолимо приподняли и прижали Анжелику к его жесткой обнаженной груди, а пальцы его, которые она ощущала всей своей кожей, ухватили между грудьми и потянули тонкое льняное полотно рубашки, которое разорвалось легко и бесшумно, как пелена тумана. Рука Колена — на пояснице, на бедрах — овладевала ею, вела разведку, протискивалась меж ее ног туда, в то заветное место, где кожа нежна, как шелк, а ласка беспредельна.
— Нет, Колен, только не это, умоляю тебя… Я умоляю тебя!
Отдаленная гроза озаряла темно-красными сполохами беспредельную черноту ночи.
На столе за спиной Колена горела свеча, которую он принес с собой. Но для обнаженной, почти потерявшей сознание в его руках Анжелики не было ничего, кроме ночи, и огромного, как ночная бездна, Колена, прильнувшего к ней, обволакивающего ее своей темной необузданной страстью. Крепко держа и неослабно лаская ее тело, он искал губами ее уста, но она упрямо отводила лицо то вправо, то влево, как на последнем рубеже обороны.
— Ласкунья ты моя! — нежно шептал он, как когда-то прежде.
Наконец, ему удалось прижать свои губы к ее устам, сразу же ощутившим теплое щекотание его бороды.
Не выпуская ее затылка из своих железных рук, теперь он замер в полной неподвижности, как бы смирившись перед барьером ее сомкнутых губ. И вот уже ей самой захотелось проникнуть в секрет печати, которую губы его наложили ей на уста, умоляя ее ожить, откликнуться. Губы ее приоткрылись, поддаваясь жадному зову внезапного голода, приближающемуся таинству поцелуя.
Это был охмеляющий диалог, поиск более нежный и деликатный, чем само обладание, все еще робкое любопытство, благодарность, признание, открытие, и та звенящая, негасимая искра, от которой вспыхивают в крови желание и блаженство, а в голове зажигается солнечный пожар. Это было слияние навеки, никогда не утоляемая жажда, райский вкус небытия, сочная мякоть плода, предлагающего себя голоду, ответ, еще ответ.., каждый раз все нежнее и полнее, и вот уже вымаливаемое тело само торопится пасть на алтарь ритуального пира любви.