Анна Голон – Анжелика в Квебеке (страница 78)

Когда ему пришлось драться на дуэли, привлечь к себе внимание принцев и короля, заняться химией, для него открылась дверь в ослепительный мир, и это заставило забыть испытания, из-за которых он, будучи ребенком, не мог раскрыть свои способности.

Играть важную роль, проявить себя наилучшим образом, общаясь с видными людьми, — это соответствовало его неутолимой активности и чувству собственного достоинства. Свойственное ему стремление узнать как можно больше, совершенствоваться во всем позволило ему принять без огорчения резкий контраст между жизнью двора и сурового училища.

У Кантора было иначе и все происходило наоборот. Мечтатель, артист, стремящийся к спокойствию и жизненным удобствам, он любил медленно есть вкусные вещи, жизнь двора ему совсем не нравилась. Конечно, болтливые знатные дамы пичкали его конфетами, которые он не мог даже спокойно съесть. Конечно, они с Флоримоном могли устроить несколько хороших проказ, например, когда они связали вместе ленты с правого и левого ботинка де Ронзобеля перед тем, как он должен был поклониться королю. Конечно, он очень любил аббата Ледигьера, своего воспитателя, любил петь перед королевой, но надо было непрерывно торопиться, бежать, нести шлейфы тяжелых плащей, украшенных вышивками, которые для восьмилетнего мальчика были достаточно тяжелыми. Кроме того, в большинстве случаев в Версале никогда не было известно, где будут спать и где будут обедать. Наконец, мэтр Люлли, главный музыкант короля, несколько раз заговаривал с ним по поводу довольно неприятной операции для сохранения его «ангельского голоса».

— Я знал, что я ничего не могу поделать со всеми этими неприятными вещами, — объяснял Кантор, — мне только нужно было быть терпеливым и ждать случае сыграть свою партию — соединиться с отцом. Я всегда так считал, кажется, даже ребенком, лежа в детской колыбели.

Флоримон и Кантор охотно признались, что они страдали от ревности из-за матери. Она принадлежала другим. Они ее никогда не видели. При ближайшем рассмотрении это чувство происходило от ощущения непоправимой потери, когда ее лицо исчезло с их глаз — исчезло, как солнце. Это их снова погружало в темноту, и начиналось то, что Кантор называл «неприятности». Непонятные страдания и страсти грозили их хрупкому существованию. И когда они жили в маленьком домике кучера и Анжелика работала в гостинице «Красная Маска» или в шоколадной, их служанка Барб испытывала такой же страх, как они.

Скрытые угрозы, тени которых исчезали как по волшебству, когда их мама вновь появлялась.

Разговаривая, молодые люди вспоминали, что это красивое женское лицо было связано с их самыми первыми счастливыми воспоминаниями. Они вспомнили деревянную лошадку Флоримона, шкатулку с сокровищами, куда их мать складывала вещи из ее прошлой жизни и которую она открывала с таинственным видом.

Онорина слушала внимательно, широко открыв глаза.

— Мама, а что было в твоей шкатулке с сокровищами?

Анжелика постаралась вспомнить. Конечно, там был острый кинжал Родогона-египтянина, тот кинжал, которым она угрожала фермерше. Там было перо нераскаявшегося памфлетиста, которого называли грязным поэтом и который кончил тем, что был повешен за то, что слишком много написал песенок о скандалах двора.

Позднее там лежал изумруд персидского принца Бахтиара-Бея.

— Мама, а что ты сделала со своей шкатулкой с сокровищами?

Этого Анжелика не могла припомнить.

Наступали сумерки. Снег продолжал идти. В доме только отсвет огня освещал молодые лица, и в углу комнаты огонек — свеча Сретения, которая должна была гореть в этот день, свеча, которую будут весь год зажигать в случае бури, чтобы отвратить опасность ирокезов, чтобы бодрствовать над мертвыми и умирающими.

Анжелика спросила Флоримона о его путешествии за море, которое он предпринял, следуя своей «идее», уверенности, что там он найдет своего отца и Кантора, что спасло ему жизнь. Они говорили о Натаниэле де Камбур, который уехал вместе с ним.

Но эта близкая часть их существования нравилась им меньше, чем другая, «время шоколада», и они возвращались к нему, создавая мало-помалу из этого периода их раннего детства незабываемую волшебную сказку, наполненную игрушками, сладостями, горячими пирожками, прогулками летом вдоль Сены, чтобы поехать в Версаль и увидеть короля, танцами обезьянки Пикколо, смехом и песнями, присутствием доброй Барб, которая целовала их, прижимая к своей мощной груди.

Они восстанавливали в памяти эти дни, наполненные дыханием их матери, освещенные присутствием ее красоты. Они превращали это время в своих воспоминаниях в райское детство, в котором она их никогда не покидала.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. САД ГУБЕРНАТОРА

Вскоре после Сретения по окончании большой мессы господин губернатор решил отправиться в свой сад. «Со всеми женщинами» — как говорится в песне. Стояла чудная ясная погода. Был именно тот период зимы, когда дни становились настолько светлыми и безмятежными, что ни одно облачко не омрачило их за три недели. Свита, поднимавшаяся от собора, прошла мимо замка Святого Людовика и пересекла Оружейную площадь, чуть выше она достигла сада, изображенного г-ном Монмани, вторым губернатором Новой Франции, и в аллеях которого любил гулять г-н де Фронтенак, представляя себя Людовиком XIV в Версале. При всем различии…

Однако что касается красоты и изящества дам, статности к живости кавалеров, богатства их одеяний, их плащей, накидок и шуб, их муфт и шапок, украшенных перьями, их сапог, выполненных по индейским образцам и придававших им роскошный вид, то двор губернатора стоил двора самого Короля-Солнца. Мужчины благородного происхождения носили шпаги. Некоторые, как Виль д'Аврэй, рукой в перчатке на меху опирались на трость с набалдашником из золота или слоновой кости.

Дорога вилась между двумя небольшими смежными стенами и была не столь величественна, как посыпанные песком аллеи между королевскими клумбами, что придавало меньше уверенности благородному шествию, но не умаляло избранной им цели и приподнятого настроения.

Таков был канадский двор.

Также и сад губернатора, который был разбит по французскому плану и сохранил известную строгость форм благодаря лабиринту из подстриженного мха. Лабиринт этот должен был придавать саду облик Версаля в миниатюре, но вся торжественность улетучивалась при приближении к гордости Фронтенака — грядке с капустой. Фронтенак утверждал, что запасов капусты хватает на всю зиму, ведь он приказал посадить не одну межу. С первыми морозами капусту срезали, переворачивали и укладывали в борозды, так она и хранилась под снегом. Время от времени повар посылал своих помощников пополнить запасы.

В этот февральский день почти все высшее общество Квебека сопровождало губернатора на прогулке: офицеры, советники, дворяне и торговцы, молодые юноши и девушки, а также их родственники и даже несколько детей.

Сначала все восхищались прелестным мхом, припорошенным снегом, затем размерами капустной грядки.

— Горизонты Версаля более возбуждающи, не правда ли? — за спиной Анжелики послышался голос де ла Ферте. Мороз сделал немного ярче красные прожилки на его носу. Воистину резкое северное солнце только вредило заядлым пьяницам, выставляя напоказ склонность их кожи к покраснению.

— Горизонты Версаля очень красивы, но и эти очаровательны, — возразила Анжелика, показывая на бескрайнюю белую пустыню, открывавшуюся с высоты утеса.

— Фу! Дикость! Настоящее изгнание для женщины, с которой весь Версаль не спускал глаз.

— Для вас это тоже изгнание, господин де ла Ферте. Ведь вы вынуждены скрывать свою гордыню под бесцветной маской.

— Это временные трудности, вы это знаете. А пока суд да дело, вы могли бы поразмышлять над моими предложениями.

— Какими же?

— Мы могли бы развлекаться вместе.

— Но мне кажется, что мы уже обсудили этот вопрос.

— Лично меня он волнует по-прежнему,

— Вы повторяетесь, — она отошла в сторону.

Спесь Вивонна была не способна сопротивляться атмосфере Канады. Она намного уменьшилась и потускнела; так неблагородный металл не способен противостоять воздействию природных сил. Лишенный почестей, лести, интриг, того ореола, которым окружала его слава сестры и дружеское расположение короля, отстраненный от обязанностей адмирала королевских галер, которые он выполнял не без успеха, оставшись не у дел, перебирая в уме свои тревоги и тщетно пытаясь найти в себе силы, чтобы бороться, он старел. Он знал с самого начала, что он будет скучать, но чтобы он страдал! И ведь ничего бы не произошло, если бы не этот печальный сюрприз» появление Анжелики!

Без нее жизнь была бы сносной. Но она мешала ему забыть. Она пробуждала в нем угрызения совести, и его снова начали мучить сновидения.

Просыпаясь каждое утро, он говорил себе: «Она здесь, в городе. Самая красивая женщина». И этого было достаточно, чтобы маленький, скучный городок стал средоточием любовных похождении, заставлявших его дрожать от нетерпения и ожидания, тем сильнее выводивших его из себя, чем яснее он понимал, что ничего не произойдет между ними, ничего и никогда. Ее присутствие было для него столь же бессмысленно, как вид привидения, отгороженного стеклом. После каждой встречи с ней у него оставалось тягостное, раздражающее чувство. Он повторял себе, что при следующей встрече он скажет ей то и это, что, конечно, ранит ее, и он будет отомщен.