Анна Голон – Анжелика. Путь в Версаль (страница 60)
Одиже прижался щекой к шелковистым волосам Анжелики:
– Ничего не бойтесь, любовь моя. Пока я здесь, ни вы, ни ваши дети не будете нуждаться. Я не богат, но имею достаточно средств, чтобы вас обеспечить. И как только пойдет моя торговля, мы, как и договаривались, будем работать вместе.
Анжелика вырвалась из его объятий.
– Но я не этого хотела! – закричала она. – Я не хочу работать с вами в качестве служанки…
– Не служанки, Анжелика.
– Служанки или супруги, это, по сути, одно и то же. Я хотела вложить в это дело свою долю. Быть с вами на равных…
– Вот, Анжелика, в чем ваше больное место! Я начинаю думать, что Бог решил вас наказать за гордыню. Почему вы постоянно говорите о равноправии женщин? Это почти святотатство. Если вы будете скромно оставаться на месте, самим Господом предназначенном особам вашего пола, вы почувствуете себя куда счастливее. Женщина создана для жизни в семье под защитой супруга, которого она окружает заботой, так же как и своих детей, рожденных в этом союзе.
– Прелестная картина! – насмешливо фыркнула Анжелика. – Меня, представьте себе, никогда не прельщало такое защищенное существование. Я по собственному выбору ввязалась в борьбу, имея на руках всего два су. Ладно, Одиже, уходите! Теперь вы выглядите таким дураком, что меня просто тошнит.
– Анжелика!
– Прошу вас, убирайтесь.
У нее не было сил выносить его дольше. Так же, как не могла больше выносить вида хнычущей Барбы, ошалевшего Давида, перепуганной Жавотты и даже вида детей, которые, инстинктивно чувствуя, что рушится их мирок, капризничали и кричали. Ее все выводило из себя. Чего ради они к ней лезут? Она выпустила руль из рук, и буря завертела ее в своем вихре, а белые листочки с язвительными памфлетами Грязного Поэта кружили, как птицы.
Отлично сознавая, что придет и его черед, маркиз де Лавальер пошел исповедаться сестре в особняк Бирона, куда Людовик XIV поселил свою фаворитку. Перепуганная Луиза де Лавальер посоветовала младшему брату сдаться на милость короля.
Он так и сделал.
– Наказав вас слишком строго, я не простил бы себе, что заставил проливать слезы прекрасные глаза, которые мне так дороги, – отвечал его величество. – Покиньте Париж, сударь, и отправляйтесь в свой Руссильонский полк. Мы замнем скандал.
Однако все было не так просто. Скандал не хотел затухать. Проводились аресты, виновных заключали в тюрьму, подвергали пыткам, но каждый день, с неотвратимостью рассвета, всплывало новое имя. Вскоре ожидались и имена маркиза де Лавальера, шевалье де Лоррена и брата короля! Все типографии подверглись обыску, и за ними велось наблюдение. Большинство продавцов памфлетов с Нового моста уже сидели в темницах Шатле.
Но памфлеты появлялись даже в спальне королевы!
Все посетители Лувра были под контролем, входы охранялись, как в крепости. Все приходящие по утрам – водоносы, молочницы, прислуга и прочие – подвергались личному обыску. У окон и в коридорах стояли часовые. Ни один человек не мог незамеченным войти или выйти из Лувра.
«Человек – нет, а вот полчеловека – возможно», – думал полицейский Дегре, имея в виду карлика королевы Баркароля, сообщника Анжелики.
А ее сообщниками оказывались и нищие на углах улиц, прятавшие связки памфлетов под своими лохмотьями и разбрасывающие их на папертях церквей и монастырей, и бандиты, которые грабили по ночам запоздалых горожан, а «в обмен» оставляли им «в утешение» несколько экземпляров стихов, и цветочницы и хозяева оранжерей с Нового моста, и Большой Матье, распространяющий под видом бесплатных рецептов для любезной клиентуры новые сочинения Клода Ле Пти.
Ее сообщником оказался даже новый принц нищих по прозвищу Деревянный Зад, во владения которого Анжелика переправила в одну из безлунных ночей три ящика с памфлетами, оглашающими пять последних имен. Можно было не сомневаться, что полиция не рискнет сунуться в смрадные логовища предместья Сен-Дени. Не то было время, чтобы начинать осаду квартала, победа над которым требовала настоящего сражения.
Несмотря на неусыпную бдительность полицейских, стражников и сержантов, они не могли быть одновременно повсюду. И под покровом ночи Маркиза Ангелов со своими людьми смогла без труда переправить ящики из Латинского квартала во дворец принца нищих.
Двумя часами позже арестовали печатника и его помощников. Один из продавцов, заключенных в Шатле, в которого палач влил пять чайников холодной воды, выдал имя этого хозяина типографии. В его заведении нашли доказательства вины, но не нашли никаких следов будущих разоблачений. Кое-кто надеялся, что они еще не напечатаны. Но наступило разочарование: на следующее утро Париж узнал о подлом поведении маркиза де Торма, который, вместо того чтобы защитить маленького торговца вафлями, покинул своих приятелей со словами: «До свидания, господа. Я, как обычно, ухожу спать к маркизе де Ракно».
Маркиз де Ракно не подозревал о своем несчастье. Когда это прозвучало на весь город, у него не оставалось другого выхода, кроме как вызвать соперника на дуэль, которая закончилась для маркиза плачевно: он был убит. Утром, когда господин де Торм одевался, прибыл маркиз де Жевр и предъявил ордер на его арест.
Маркиз де Торм, еще не успевший прочесть свежий памфлет, подумал, что его везут в Бастилию за драку на дуэли.
– Осталось только четыре! Только четыре! – распевали мальчишки, водя хороводы.
– Осталось только четыре! Только четыре! – кричали зеваки под окнами королевского дворца.
Охранники кнутом разгоняли толпу, осыпавшую их оскорблениями.
– На этот раз, моя красавица, – сказал Грязный Поэт с вымученной улыбкой, – запахло жареным. Получается, что теперь мне уже не ускользнуть из раскинутых сетей.
– Не говори так! Ты сам сто раз повторял, что тебя никогда не повесят.
– Так говорят, пока верят в свою силу. А потом через малюсенькую трещинку сила вдруг куда-то утекает, и тогда все проявляется с необыкновенной ясностью.
Спасаясь бегством через окно, он поранился осколками стекла.
Анжелика уложила его в постель, перевязала и накормила. Он внимательно следил за ее движениями, а она, не видя больше привычной насмешки в его глазах, забеспокоилась.
– Трещинка – это ты, – неожиданно завершил он. – Не нужно мне было с тобой встречаться… ни влюбляться в тебя. С того момента, как ты перешла со мной на «ты», я понял, что стал твоим рабом.
– Клод, – почувствовав себя оскорбленной, возразила она, – почему ты ищешь со мной ссоры? Я… я просто поняла, что мы очень близки. Но если хочешь, я перестану говорить тебе «ты».
Она села на край кровати и взяла его руку, нежно прижавшись к ней щекой.
– Мой поэт…
Он высвободил руку и закрыл глаза.
– Ах! – вздохнул он. – В этом и есть мое несчастье! Рядом с тобой начинаешь мечтать о семейной жизни. Начинаешь рассуждать как тупой обыватель. Говоришь себе: я хотел бы возвращаться по вечерам в теплый светлый дом, где она ждет меня! Я хотел бы проводить все ночи рядом с ней, отвечающей на мое желание, в нашей общей теплой и мягкой постели. Я хотел бы, выставив пузо обывателя, стоять по вечерам на пороге своего дома и, разговаривая с соседями, называть ее «моя жена». Вот о чем начинаешь думать, узнав тебя. И уже кажется, что лавки в харчевнях слишком жестки для сна, что под бронзовыми конями слишком холодно спать и что сам ты, как бездомный пес, совсем один на белом свете.
– Ты говоришь, как Каламбреден, – задумчиво заметила Анжелика.
– Ему ты тоже причинила немало горя. Потому что ты не что иное, как наваждение, мимолетное, как бабочка, претенциозное, призрачное, неуловимое.
Молодая женщина не отвечала. Ее не задевали споры и обвинения. Перед ней возник образ Жоффрея де Пейрака накануне ареста, а также Каламбредена перед бойней на ярмарке Сен-Жермен. У некоторых людей перед гибелью возникает инстинктивное предчувствие. Кто не отмечал особой грусти солдат, идущих в свое последнее, смертельное сражение?
Но в этот раз она не хотела отдаваться на волю случая, следовало бороться с судьбой.
– Ты уедешь из Парижа, – решила Анжелика. – Твоя задача выполнена, поскольку последние памфлеты уже написаны, напечатаны и хорошо спрятаны.
– Уехать из Парижа? Мне? Да куда я пойду?
– К своей старой кормилице, к той женщине в горах кантона Юра, о которой ты мне рассказывал, которая воспитала тебя. Скоро наступит зима, дороги занесет снегом, и никому и в голову не придет искать тебя там. Сейчас ты уйдешь от меня, потому что здесь небезопасно, и спрячешься у Жанена. И сегодня же, в полночь, выйдешь через ворота Монмартра – их всегда охраняют плохо. Там тебя будет ждать лошадь, а под седлом ты найдешь деньги и пистолет.
Он встал, намереваясь уйти.
Его покорность терзала сердце Анжелики больше, чем безрассудная смелость. Что это? Усталость, страх или последствия ранения? Он подчинялся как во сне. Перед уходом он долго, без улыбки смотрел на нее.
– Теперь, – сказал он, – ты стала очень сильной и можешь обходиться без нас.
Она не поняла, что он хотел сказать. Слова до нее не доходили, а все тело болело так, словно ее избили.
Анжелика не стала смотреть, как под моросящим дождем удаляется худая фигура Грязного Поэта.
Днем она пошла на скотный рынок Сен-Жерменской ярмарки, купила там лошадь, истратив почти половину своих сбережений, а потом зашла на улицу Валь-д’Амур, чтобы «одолжить» пистолет у Красавчика.