Анна Голон – Анжелика. Путь в Версаль (страница 37)

Анжелика не успела ни испытать отвращения, ни воспротивиться. Подхваченная этим объятием, словно ураганом, она почти тотчас вновь была свободна.

– Вот и все, дело сделано, – вздохнул капитан.

Широкой ладонью он, словно бревно, откатил Анжелику на другой конец постели.

– Давай спи себе на здоровье, красотка. С утра вернемся к нашим забавам и тогда будем квиты. – Через две секунды он уже громко храпел.

Анжелика думала, что ей будет трудно уснуть, но это упражнение, прибавившееся к усталости последних часов и уюту мягкой и теплой постели, очень скоро погрузило ее в глубокий сон.

Когда Анжелика проснулась, было еще темно. Ей потребовалось довольно много времени, чтобы понять, где она находится. Теперь капитан храпел тише. Было так жарко, что Анжелика сняла рубашку. Суровое полотно раздражало ее нежную кожу.

Анжелика больше не боялась Людоеда. И все-таки ей было не по себе. Тюрьма давила на нее. Какая-то тоска распирала грудь. Анжелика пыталась снова заснуть, но не смогла. Что-то мешало ей. Прислушавшись, она уловила доносящиеся откуда-то снизу странные звуки. И вдруг все поняла. Это были заключенные, находившиеся в камерах под полом, они скреблись, как крысы. Эти мрачные звуки разносились повсюду. Анжелика дрожала всем телом. Крепость Шатле давила на нее своей вековой тяжестью. Выйдет ли она когда-нибудь отсюда? Отпустит ли ее Людоед?

Он спал. Ему было подвластно все.

Он был хозяином этого ада, где человека превращают в животное, борющееся за свое жалкое существование. Анжелику пробрала дрожь, но она приблизилась к Людоеду и тронула его за плечо.

– А, ты уже не спишь? – процедил капитан сквозь зубы.

Он зевнул, почесал грудь, потом встал и приоткрыл шторы. Первые лучи осветили мрачную комнату, эту берлогу, которая много перевидала на своем веку.

– Как ты рано проснулась, моя курочка.

– Что это за звуки?

– Это заключенные. Еще бы! Им-то не позабавиться.

– Они страдают.

– Они там не для того, чтобы веселиться. Знаешь, тебе повезло, что ты оттуда вышла. Скажи, в моей постели лучше, чем там, за стеной, на соломе? Или ты не согласна?

Анжелика кивнула; ее убежденность восхитила капитана.

Он взял со столика возле кровати чарку и жадными глотками принялся пить. Его кадык поднимался и опускался.

Потом Людоед протянул бокал Анжелике:

– Теперь ты.

Она согласилась, понимая, что здесь, в зловещих стенах Шатле, только вино может спасти от отчаяния.

Он подбадривал ее:

– Пей, моя кошечка, пей, красотка. Это хорошее вино. Тебе станет лучше.

Когда она наконец откинулась назад, у нее кружилась голова. Крепкий и терпкий напиток затуманил ее мысли. Главное – она жива.

Он тяжело развернулся к ней, но она его больше не боялась.

Когда он стал без особой нежности ласкать ее своей сильной и опытной широкой ладонью, она даже испытала приближающееся наслаждение. Его ласки, скорее напоминающие чересчур жесткий массаж, нежели дыхание зефира, принесли ей подлинное облегчение. Он по-крестьянски навалился на нее с жаркими и шумными поцелуями. Это удивило Анжелику, ей стало смешно.

Потом он схватил ее своими волосатыми руками и положил поперек кровати. Догадавшись, что на сей раз он полон решимости воспользоваться своим правом, Анжелика прикрыла глаза.

О том, что последовало дальше, она предпочла бы забыть. Впрочем, это не было так ужасно, как она себе представляла.

Людоед не был злым. Скорей он вел себя как человек, не осознающий своего веса и силы. Но, невзирая на это неудобство, вследствие чего он едва не раздавил ее, Анжелика была вынуждена признать, что была недалека от того, чтобы испытать наслаждение, понимая, что находится в объятиях этого полного сил и бодрости колосса.

После она ощутила себя легонькой как пушинка.

Капитан одевался, мурлыча военный марш.

– Клянусь чревом серых братьев-францисканцев, – приговаривал он, – ты доставила мне удовольствие! А я-то тебя боялся!

Вошел тюремный лекарь с тазиком для бритья и инструментом.

Пока ее грузному любовнику на одну ночь повязывали на шею полотенце и намыливали щеки, Анжелика оделась. Людоед продолжал делиться своим удовлетворением:

– Ты был прав, цирюльник! Свежа, как роза!

Анжелика не знала, как уйти. Неожиданно капитан швырнул на стол кошелек:

– Это тебе.

– Мне уже заплатили.

– Бери, – прорычал капитан, – и убирайся вон!

Анжелика не заставила просить себя дважды. Очутившись за стенами тюрьмы, она не сразу отважилась вернуться на находившуюся слишком близко от Шатле улицу Валле-де-Мизер. Она спустилась к Сене. На лето матросы с пришвартованных вдоль набережной Морфондю барж устроили на берегу купальни. Во все времена парижане и парижанки в течение трех жарких месяцев освежались, барахтаясь в Сене. Купальни представляли собой несколько свай, накрытых полотном. Женщины окунались в воду в рубашках и чепцах.

Женщина, которой Анжелика хотела заплатить, воскликнула:

– Ты в своем уме – лезть в воду в такую рань? Знаешь, прохладно.

– Ничего.

Вода и правда была холодная. Анжелика вздрогнула, но вскоре привыкла. Она была в купальне одна, поэтому могла несколько раз проплыть между сваями. Обсохнув и одевшись, она еще долго бродила вдоль берега, наслаждаясь теплым осенним солнцем.

«С этим покончено, – размышляла она. – Я больше не хочу совершать ужасные поступки вроде убийства принца нищих или из-за нищеты спать с капитаном стражи. Это не в моем стиле. Я люблю тонкое белье, красивые платья. Я хочу, чтобы мои дети больше никогда не знали ни голода, ни холода, чтобы они были хорошо одеты и к ним относились с почтением. Хочу, чтобы к ним вернулось их имя. Я хочу, чтобы ко мне вернулось мое имя. Я хочу снова стать знатной дамой».

Глава XVII

Когда Анжелика, стараясь не шуметь, проникла во двор харчевни «Храбрый Петух», на нее бросился вооруженный половником господин Буржю.

Она, в общем-то, была к этому готова и как раз успела отскочить и спрятаться за колодцем. Хозяин бросился вдогонку.

– Убирайся отсюда, нищенка, потаскуха! – вопил Буржю. – Чем я прогневал небеса, что они ниспослали мне голодранцев, сбежавших из Центрального госпиталя, Бисетра или того хуже? Я знаю, у кого бывает бритая голова вроде твоей. Возвращайся в Шатле, откуда пришла, или я сам упеку тебя туда! Не знаю, что помешало мне вчера позвать стражу. Я слишком добр. Ах, что бы сказала моя набожная женушка, если бы увидела, как опозорено ее заведение?

Стараясь увернуться от ударов половником, Анжелика принялась кричать еще громче, чем он:

– А что бы сказала ваша НАБОЖНАЯ женушка, если бы увидела, как ее позорит ее благоверный, напиваясь чуть свет каждый день?

Папаша Буржю резко остановился. Воспользовавшись этой передышкой, Анжелика продолжала:

– И что бы она сказала о своем загаженном заведении и о прилавке с заскорузлыми, как пергамент, петухами недельной давности? И о пустом погребе, и о дурно навощенных скамьях и столах?..

– Вот черт! – пробормотал он.

– Что бы она сказала о богохульствующем муже? Бедная матушка Буржю, которая с небес видит этот беспорядок! Могу заверить вас, не боясь ошибиться: ваша дорогая покойница не знает, куда деться от стыда перед ангелами и всеми святыми рая!

Лицо господина Буржю принимало все более растерянное выражение. Наконец он тяжело опустился на край колодца.

– Увы! – простонал он. – Зачем она умерла? Такая приветливая хозяйка, всегда спокойная и веселая. Не знаю, почему я до сих пор не нашел забвения в этом колодце!

– А я скажу, что вам мешает: мысль о том, что она встретит вас там, наверху, со словами: «А, вот и ты, папаша Пьер…»

– Простите, папаша Жак…

– «Вот и ты, папаша Жак! Не могу тебя похвалить. Я тебе всегда говорила, что ты один не справишься. Хуже, чем ребенок!.. И ты это доказал! Когда я вижу, во что ты превратил мое столь прекрасное заведение, сверкавшее чистотой, пока я была жива… Когда я вижу, как заржавела наша нарядная вывеска, слышу, как она скрипит в ветреные ночи, мешая уснуть соседям… А мои оловянные котлы, мои формы для пирогов, мои сковородки для рыбы… Как они исцарапаны! Твой идиот-племянник чистит их золой, вместо того чтобы использовать мягкий мел, специально купленный на рынке на улице Тампль. А когда я вижу, что ты позволяешь обворовывать себя всем этим жуликоватым торговцам птицей или вином, которые подсовывают тебе вместо каплунов петухов с обрезанными гребешками или бочки кислятины вместо доброго вина, как же я могу наслаждаться пребыванием в раю?.. Это я, святая и честная женщина?..»

Анжелика умолкла, чтобы перевести дух. Папаша Буржю неожиданно оживился.

– Да, ты права, – пробормотал он. – Ты права… Именно так она бы и сказала… Она была такая… такая… – Его толстые щеки задрожали.

– И нечего хныкать, – твердо сказала Анжелика. – Так вам не избежать шквала ударов метлой, который ждет вас на том конце жизни. Принимайтесь за работу, господин Буржю. Барба хорошая девушка, но медлительная. Ей надо говорить, что она должна делать. Ваш племянник показался мне каким-то дурнем. К тому же посетители не ходят в заведения, где их встречают рычанием.

– Это кто же рычит? – снова приняв угрожающий вид, спросил господин Буржю.

– Вы.