Анна Голон – Анжелика. Путь в Версаль (страница 10)

Тучи нищих вырастали перед ними, останавливали лошадей, блокировали кареты в тесных проемах ворот или на переброшенных через каналы мостах.

Чужаки – приехавшие в город крестьяне или путешественники вынуждены были платить вторую въездную пошлину страшным «шутникам», которые встречали их уже после того, как они въехали в Париж. Сделав укрепления еще более неприступными, чем во времена цепных мостов, люди Каламбредена восстановили старые укрепления Филиппа Августа.

Это был мастерский ход в королевстве нищих. Управлявший им хитрый и корыстный принц нищих, недоносок Ролен Коротышка, не стал вмешиваться. Каламбреден платил по-королевски. Любовь к точному бою, смелые решения, предложенные гением организации Деревянным Задом, с каждым днем делали его все могущественнее.

Вскоре после Нельской башни он занял и Новый мост, привилегированное место Парижа с толпой зевак с вечно открытым ртом. Срезать у них кошельки было детской забавой, так что виртуозы вроде Жактанса этим занятием брезговали.

Битва за Новый мост была жестокой. Она длилась несколько месяцев. Каламбреден победил, потому что его люди заняли уже все вокруг.

В привязанных к мостовым пролетам и сваям старых заброшенных барках он поставил своих нищих. Казалось, они спят, но это были самые бдительные стражи.

Прошло несколько дней. Странствуя по подземному Парижу в обществе Легконогого, Баркароля или Жанена, Анжелика понемногу вникла в сеть попрошайничества и грабежа, старательно созданную ее бывшим товарищем по детским играм.

– Ты хитрее, чем я думала, – как-то вечером сказала она Никола. – У тебя тут кое-что есть. – И она прикоснулась рукой к его лбу.

Такой жест, совершенно несвойственный ей, потряс бандита. Никола схватил ее и посадил к себе на колени:

– Ты поражена? Не могла предположить такого от деревенщины вроде меня? Но я никогда не был деревенщиной, никогда не хотел быть им… – Он с презрением сплюнул на пол.

Они сидели в главном зале под Нельской башней. Здесь собирались сообщники Никола и всякий сброд, пришедший выслужиться перед своим князьком.

Как всегда по вечерам, эти грязные, шумные калеки сновали под сводами зала среди невыносимой вони старого тряпья и вина, под детские вопли, звуки отрыжки, брань, стук оловянных бокалов.

Собравшимся предлагалось все самое лучшее, что могли сыскать представители воинства знаменитого прохвоста. Тот желал, чтобы в его владениях всегда были открытые бочки с вином и мясо на вертелах. Подобная щедрость укрощала самые горячие головы.

И верно, в дождливую и ветреную погоду, когда улицы пустынны, благородные господа пренебрегают театром, а буржуа – кабаком, что может быть лучше для горе-«весельчака», вернувшегося с пустыми руками, чем пойти к Каламбредену и набить себе брюхо.

Деревянный Зад восседал на столе, с высокомерием доверенного лица и угрюмым видом непризнанного философа. Его кум Баркароль кувыркался от одних к другим и играл на нервах картежников. Крысолов продавал свою дичь голодным старушонкам. Бросая насмешливые взгляды сквозь щель шляпы, Тибо Музыкант вертел ручку шарманки, а его маленький спутник Лино, мальчонка с ангельскими глазами, бил по тарелкам. Мамаша Юрлюрет и папаша Юрлюро пускались в пляс, и отблески огня отбрасывали на своды зала их причудливые тяжелые тени. По словам Баркароля, у этой парочки на двоих был один глаз и три зуба. Слепой папаша Юрлюро терзал некое подобие коробки с натянутыми на нее двумя струнами, которую он называл скрипкой. Его подруга, одноглазая, тучная, с торчащей из-под грязного тюрбана паклей буйных седых волос, стучала кастаньетами и вскидывала толстые отекшие ноги, обмотанные несколькими слоями чулок.

Баркароль говорил, что она, видать, прежде была испанкой. С тех времен остались только кастаньеты.

Здесь были и другие люди Каламбредена: вечно задыхающийся бывший гонец Легконогий, Табело Горбун, Жактанс Карманник, Трус – вор, вечно хнычущий и трусливый, что не мешало ему участвовать во всех кражах, – Красавчик, который был «котом», то есть сутенером. Он одевался по-королевски и однажды якобы обманул самого короля. Были здесь проститутки, пассивные, как скотина, и шумные, как гарпии. Шарлатаны случались редко – они предпочитали власть Родогона Цыгана. В ожидании нового места, где они снова станут обворовывать своих хозяев, приходили темные личности – лакеи, старающиеся сбыть краденое. Беспутные студенты, навсегда отмеченные порчей нищенства, в которое толкнула их бедность, заглядывали сюда, чтобы в обмен на мелкие услуги получить право сыграть с прохвостами в кости. Этих верховных помощников прозвали латинистами, они создавали законы принца нищих. Одним из них был Большой Мешок, который, переодевшись монахом, завлек Конана Беше в ловушку.

Днем наживающиеся на общественной жалости, уроды, слепцы, хромые и умирающие с наступлением темноты тоже занимали свое место в Нельской башне. Старые стены, видавшие роскошные оргии королевы Маргариты Бургундской и слыхавшие предсмертные хрипы умерщвленных после ночи любви юношей, завершали свою страшную карьеру, принимая у себя худшие отбросы творения. Ибо здесь были и настоящие больные, идиоты, полубезумцы, уроды, вроде украшенного странным наростом на лбу Гребня, вида которого Анжелика не могла выносить.

В конце концов Каламбреден прогнал несчастного. Прóклятый мир: непохожие на детей дети, отдающиеся тут же, на соломе, женщины, беззубые старики и старухи с блуждающими глазами потерявшихся собак.

И все же здесь царила атмосфера непритворного спокойствия и согласия.

Нищета невыносима только тогда, когда не является всеобщей, и для тех, кто может сравнивать.

Обитатели Двора Чудес не имели ни прошлого, ни будущего. Многие здоровые, но ленивые типы жирели в праздности. Голод и холод были для слабых, для тех, кто к этому привык. Преступление и нищенство – их единственная работа. Неуверенность в завтрашнем дне никого не беспокоила. Какая разница! Неоценимая награда за эту неуверенность – свобода, право бить своих вшей на солнце когда заблагорассудится. Всегда может прийти городской сторож! Знатные дамы и их духовники всегда могут построить больницы, приюты… Нищие войдут туда лишь вопреки своей воле, по принуждению, несмотря на обещанную похлебку. Будто угощение у Каламбредена не лучшее, будто он не снабжается в хороших местах своими сбирами, подстерегающими баржи на Сене, рыщущими возле колбасных и мясных лавок, нападающими на крестьян, едущих на базар.

Сидя перед очагом, где потрескивал ворованный хворост, Анжелика прислонилась к крепким коленям Каламбредена. Бывший мальчуган, с ловкостью белки взбиравшийся на деревья, превратился в силача с крепкой и мощной мускулатурой. Только широкие плечи выдавали в нем крестьянское происхождение. Но он отряс прах прошлого со своих ног. Теперь это был городской волк, стремительный и ловкий.

Когда Никола заключал Анжелику в свои объятия, ей казалось, будто она замкнута в железное кольцо и никакая сила не сможет освободить ее. Порой она бунтовала, а иногда, словно ласковая кошечка, приникала лицом к щетинистой щеке Никола. Ей нравилось смотреть, как в глазах дикаря загорается огонь восхищения, и осознавать свою власть над Каламбреденом.

Он никогда не показывался ей в гриме. Черты того, давнишнего Никола из Монтелу делали ее более чувствительной к власти нового Никола. И когда он шептал ей на пуатевенском диалекте, их первом языке, слова, которые говорят пастушкам в стоге сена, Анжелика забывала о гнусном окружении. Это было словно какое-то зелье, заживляющее самые глубокие раны.

Гордость, которую этот мужчина ощущал от обладания ею, одновременно оскорбляла и волновала. «Ты была из благородных… Ты для меня была запретной, – любил он повторять, – а я твердил себе: она будет моей… И я знал, что ты придешь… И вот теперь ты моя…»

Она осыпала его оскорблениями, но защищалась слабо. Ведь нельзя же по-настоящему бояться человека, которого знаешь с детства: неохотнее всего мы расстаемся с отражениями своего детства. Близость, соединявшая их, имела слишком глубокие корни.

– Знаешь, о чем я думал, – сказал он, отхлебнув вина, – все, что я сделал в Париже, все, что помогло мне добиться успеха, пришло ко мне из детства, из наших с тобой детских приключений и прогулок. Мы заранее готовились к ним, ты помнишь? И вот, поняв, как организовать свое… дело, я все твердил себе…

Он умолк и в задумчивости провел языком по губам. Устроившийся у его ног мальчонка по имени Флипо протянул ему стакан вина.

– Довольно, – буркнул Каламбреден, отталкивая его руку. – Дай нам поболтать…

– Знаешь, – продолжал он, обращаясь к молодой женщине, – я часто спрашивал себя: «А как поступила бы она, Анжелика? Какой удачный ход родился бы в ее головке?» Это мне помогало… Почему ты смеешься?

– Я не смеюсь, а улыбаюсь. Мне вспомнился наш последний поход, не очень-то славный… Когда мы отправились в Америку, а оказались прямехонько в Ньельском аббатстве.

– Да уж, глупо получилось! Не надо было в тот раз тебя слушаться. – Он задумался. – Тогда твои идеи были не слишком хороши. Потому что ты взрослела, становилась женщиной. Женщины редко бывают благоразумны… Но тут дело в другом… – заключил он, игриво рассмеявшись.