Анна Голон – Анжелика и король (страница 31)

— Смотри, мама, смотри на меня. Я парирую, делаю выпады и колю. Прямо в сердце. Мой противник падает замертво!

Как он был красив! Радость жизни горела в нем, точно пламя. Как быстро возмужало и окрепло детское сердце! А пожалеет ли он ее, если ей случится попасть в беду?

Новость о битве при мысе Писсаро пришла в Париж в середине июля, во время последнего праздника, который король давал накануне отъезда в Лоррейн. Флот де Вивонна был атакован у берегов Сицилии турецкими галерами, во главе которых стоял изменник — алжирец по имени Рескатор. Сражение скорее всего напоминало перестрелку. Но два корабля из двадцати все же потонули.

На одном из кораблей находилась вся прислуга месье де Вивонна. Стало известно, что вместе с судном на дно морское пошли три его секретаря, десяток поварят, четверо лакеев, все двадцать мальчиков-хористов, исповедник, оруженосец и вместе с ними маленький паж-гитарист.

Глава 15

Лето на некоторое время прервало придворные развлечения, и это позволило Анжелике побыть в Париже наедине со своим горем. Она просто не могла поверить в это печальное известие. Она отказывалась понимать случившееся.

Барба плакала днем и ночью, пока Анжелика, беспокоясь за ее здоровье, не отругала ее.

— Конечно, мадам, конечно, — рыдала служанка, — но вам этого не понять. Мадам, вы не любили его так, как я!

Расстроенная Анжелика оставила ее и вернулась в свою комнату. Там она села у окна.

Наступила осень, и целыми днями моросил дождь. Вечернее небо отражалось в мокрых мостовых.

Анжелика спрятала лицо в ладонях. На сердце было тяжело, и ничто не могло облегчить горестную ношу.

Цоканье копыт по мостовой привлекло ее внимание. Она взглянула в окно, и на мгновение ей показалось, что она узнала во всаднике Филиппа. Но ведь маркиз в армии, там же, куда уехал и король. Но вот показался еще один всадник. На этот раз она не сомневалась — это был Ла-Виолетт. Она узнала его по гигантской фигуре, хотя он ехал, согнувшись под моросящим дождем.

Итак, первым все-таки приехал Филипп. Она услышала его шаги в зале, и вот появился он, забрызганный грязью до самого ворота. Вода ручьем стекала с широкополой шляпы и длинного плаща. Навстречу Филиппу поднялась Анжелика.

— Вы промокли до нитки, — сказала она грустно.

— Дождь идет с самого утра, а я скакал без остановки.

Она позвонила и вызвала слуг.

— Я прикажу подать горячий ужин. Надо разжечь камин. Почему вы мне не сообщили о своем возвращении, Филипп? Ваши комнаты еще не закончены. Я не ожидала, что вы так быстро приедете. Я думала, что будет достаточно времени для перестановки.

Он стоял, широко расставив ноги, как будто не слыша ее слов.

— Я слышал, что ваш сын погиб.

За этими словами последовало напряженное молчание.

— Он так мечтал о море, — продолжал Филипп, — и вот его мечта исполнилась. Я знаю — Средиземное море бескрайнее, голубое, золотое по краям, словно королевский штандарт. Это достойный саван для маленького певца.

Анжелика расплакалась. Ее слезы смутили Филиппа. Он положил ей руку на голову.

— Вы боялись, что его развратят. Смерть спасла его от позора. У каждого своя судьба. Он радовался жизни, у него была любящая мать…

— Я никогда не уделяла ему достаточного внимания, — терла Анжелика заплаканные глаза.

— Но вы же любили его. Вы подарили ему то, в чем он нуждался, — уверенность в вашей любви.

Анжелика слушала его с каким-то смутным беспокойством.

— Филипп! — вдруг воскликнула она. — Вы хотите уверить меня, что вы уехали из армии и проскакали целый день только ради того, чтобы утешить меня?!

— Это не единственная глупость, которую я совершаю ради вас. Я привез вам подарок.

Он вытащил из кармана потертую кожаную сумочку, открыл ее и вынул ожерелье, состоящее из золотой цепи с прикованными к ней тремя дисками червонного золота, на которых сияли два неограненных рубина и огромный изумруд. Весь этот великолепный ансамбль был так грубо обработан, что скорее подходил для кого-нибудь попроще.

— Это фамильное украшение женщин из рода дю Плесси де Бельер, носится оно на груди. В течение столетия оно придавало мужество женщинам нашего рода. И оно достойно женщины, которая не пожалела жизни своего сына на благо страны.

Он подошел к Анжелике и повесил ей украшение на шею.

— Филипп, — изумилась Анжелика, — Что это значит?

Разве вы не помните условий нашего спора в тот день на ступеньках Версаля?

— Я все хорошо помню, сударыня, вы выиграли.

Филипп раздвинул локоны на голове Анжелики и запечатлел на ее затылке долгий поцелуй. Она не шевелилась. Он приподнял ее голову и заглянул ей в лицо. Она плакала.

— Не надо плакать, — сказал он, привлекая ее к себе. — Я приехал, чтобы осушить ваши слезы, а не заставлять проливать их. Я и раньше не мог спокойно переносить их. Черт побери, вы великая женщина!

Совсем обезумевшая от любви, Анжелика повторила:

— И это ваше ожерелье…

Итак, он любит ее!

Она взяла в руки его лицо и нежно посмотрела ему в глаза.

— Откуда же мне было знать, что за вашим ужасным поведением скрывается такая любовь! Вы поэт, Филипп!

— Но есть еще одна вещь, которая беспокоит меня, когда я смотрю на ожерелье рода дю Плесси де Бельер на вашей груди. Семейное предание гласит, что когда женщина надевает это украшение — это предвещает начало войны или какого-нибудь другого бедствия. С этим ожерельем моя мать привела войска Пуату на сторону принца Конде. И вы помните это не хуже меня. А что сулит оно вам? Храбрости и мужества вам не занимать. Ваши зеленые глаза преследуют меня повсюду, — словно промурлыкал он. — Я могу отругать вас, побить, но вы все равно поднимаете свою головку, словно цветок после бури. Это выше моего понимания. Не могу скрыть своего удивления, видя такую твердость в женщине. В тот день, когда я увидел вас улыбающейся в ответ на гнев короля, я понял, что никогда не смогу победить вас. И в глубине души я горжусь тем, что вы моя жена.

Он поцеловал ее так робко, словно был застенчивым юношей. Такое проявление нежности было странным ему самому, и он нерешительно потянулся к ее губам, но она опередила его.

От губ этого мужественного человека веяло свежестью. Для обоих, проживших столь бурную жизнь, было странно обмениваться столь чистыми и нежными поцелуями. Они будто впервые встретились в саду в дни своей юности.

— Мне пора возвращаться, — неожиданно сказал он грубоватым тоном. — Я и так уделил слишком много времени сердечным делам. Можно мне взглянуть на сына?

Анжелика послала за нянькой. Та пришла, держа на руках маленького Шарля-Анри. Филипп взял ребенка, подбросил пару раз в воздухе, покачал, но так и не смог заставить его улыбнуться.

— В жизни не видела более серьезного ребенка, — сказала Анжелика, — он точно боится людей. Но думаю, что когда он будет ходить, то будет проказничать не меньше других детей.

Филипп передал ей мальчика.

— Я вверяю его вам. Заботьтесь о нем хорошенько.

— Это ребенок, которого дали мне вы, Филипп! И он мне очень дорог!

Анжелика смотрела в окно, как Филипп сел на лошадь и умчался в темноту ночи.

Шарль-Анри спокойно дремал у нее на руках.

А несколько дней спустя Анжелика, вернувшись в свой отель, нашла там месье Сент-Энана, только что прибывшего из Франш-Комте с письмом.

— От короля?

— Да, мадам.

Король писал:

«Сударыня, примите наши глубочайшие соболезнования по поводу смерти вашего юного сына, погибшего на королевской службе. Это печальное событие заставляет нас принять более деятельное участие в судьбе вашего старшего сына. Мы решили повысить Флоримона и зачислить его в ранг придворных. Мы даруем ему должность виночерпия, и он будет служить под руководством месье Дюшеca — главного управителя при королевских погребах.

Мы надеемся, что он без промедления приступит к выполнению своих обязанностей и присоединится к нам в армии.

Мы также желаем, чтобы вы сопровождали его на пути сюда.

Людовик».

Анжелика закусила губу, глядя на подпись короля и раздумывая, что ей делать.

Флоримон — виночерпий короля! Представители славных фамилий Франции стараются добыть своим наследникам этот пост и не скупятся при этом на расходы. Это великая честь для маленького Флоримона. Нет, было бы глупо с ее стороны отказываться от такого выгодного предложения. И, кроме того, у нее будет возможность видеть Флоримона и избавиться от тоски, которая преследовала ее со времени смерти Кантора.

Она отправилась в Сен-Жермен за Флоримоном.

Мадам де Монтеспан приняла ее в постели, больная, с расшалившимися нервами после стычки с ревнивым маркизом де Монтеспан. Весь двор смеялся над случившимся. А причиной этому послужил попугай маркизы, который передразнивал хозяина, крича пронзительным голосом:

— Рогоносец! Рогоносец!